– Мне кажется, – произнес Джадсон, – Харрингтон, или Уилмот, как бы там его ни звали, сказал вам, что художник признался в обоерукости, то есть в умении действовать левой рукой так же хорошо, как и правой.
– Вы правы, – кивнул инспектор. – Ну что ж, доктор Джадсон, я пошел вам навстречу и рассказал практически все, что мне на данный момент известно. Если вы знаете что-либо из того, что осталось скрытым от нас, я должен вас предупредить: вы просто обязаны отблагодарить меня ответной откровенностью. Это чрезвычайно серьезное дело. Дело, которое попахивает виселицей.
– Нет, – задумчиво произнес доктор Джадсон, – виселицей это дело и не пахнет.
Поскольку его собеседник лишь изумленно вытаращил глаза, доктор добавил, выговаривая слова все так же медленно, как будто находясь в трансе:
– Вы не сможете повесить Уолтера Уиндраша.
– Что вы имеете в виду? – уже совершенно другим тоном резко воскликнул инспектор.
– Видите ли, – сияя широкой улыбкой, пояснил врач, – Уолтер Уиндраш находится в психиатрической лечебнице. Его обследовали с помощью старых, испытанных, совершенно официальных методов и признали умалишенным. – Джадсон говорил об этом так, будто речь шла о событиях, случившихся сто лет назад. – Медики, поставившие диагноз, обратили внимание на симптом амбидекстральности и на несколько избыточное развитие мышц левой руки.
Инспектор Брэндон потрясенно смотрел на оживленного, улыбающегося доктора, который поднялся, как будто их разговор подошел к концу. Но сделав шаг к двери, Джадсон обнаружил, что путь ему преградил только что появившийся человек. Подняв голову, доктор снова увидел перед собой длинные волосы и вытянутое улыбающееся лицо джентльмена под именем мистер Уилмот, вызвавшего у Джадсона самую искреннюю антипатию.
– Я снова здесь, – широко улыбаясь, заявил Уилмот, или Харрингтон, – и, похоже, как раз вовремя.
Инспектор пришел в себя, в очередной раз продемонстрировав скорость реакций и тонкость восприятия. Он, быстро вскочив со стула, спросил:
– Что-то случилось?
– Нет, – отозвался великий сыщик, – ничего не случилось. Если сбросить со счетов то, что мы преследуем не того человека.
Удобно расположившись в кресле, он улыбнулся инспектору.
– Не того человека! – повторил Брэндон. – Вы хотите сказать, что Уиндраш – это не тот человек? Такого не может быть! Я только что взял на себя смелость рассказать доктору Джадсону, как было дело…
– Находясь под впечатлением, – перебил его Харрингтон, – что вам это известно. Что касается меня, то я выяснил истину всего двадцать минут назад.
Он держался в высшей степени оживленно. Но обернувшись к доктору, тут же стал серьезным, заговорил деловым тоном, тщательно подбирая и взвешивая каждое слово.
– Доктор, – произнес Уилтон, – вы человек науки и понимаете то, что в этом мире мало кто способен понять. Вам известно, что такое гипотеза, способная удерживать позиции. Будучи человеком науки, вы наверняка располагаете опытом создания очень сложной, полной и даже весьма убедительной теории.
– Ну как же, разумеется, – с мрачной улыбкой отозвался Джон Джадсон, – разумеется, я располагаю опытом создания очень сложной, полной и весьма убедительной теории.
– Но, – задумчиво продолжал детектив, – будучи человеком науки, вы тем не менее были готовы допустить вероятность, пусть и совсем незначительную, того, что ваша теория может оказаться неверной.
– Вы снова правы, – ответил Джадсон, и его улыбка стала еще более зловещей. – Я был готов допустить незначительную вероятность того, что моя теория может оказаться неверной.
– Что ж, я принимаю на себя полную ответственность за неожиданный крах моей теории, – продолжая мило улыбаться, заявил детектив. – Инспектор ни в чем не виноват. Всю эту историю о преступном художнике и его плане сокрытия тела придумал я. Впрочем, это была чертовски умная, интересная идея, хотя мне и не следовало бы так говорить. И на самом деле все свидетельствует в ее пользу, за исключением того, что она не может быть истинной. Что поделаешь, слабые места имеются даже у самых блестящих теорий.
– Но почему она не может быть истинной? – ошеломленно пробормотал Брэндон.
– Именно потому, – ответил его начальник, – что я только что обнаружил настоящего убийцу. – В воцарившейся мертвой тишине он добавил, как будто в качестве милого философского размышления: – Это великое и дерзкое в своем художественном замысле и исполнении преступление, о котором мы рассуждали, как и многие гениальные явления, оказалось слишком великим для нашего мира. Возможно, в утопии или в раю мы могли бы иметь дело с подобными идеальными и талантливыми убийствами. Но обычный убийца действует гораздо примитивнее… Брэндон, я нашел второго студента. Разумеется, вы осведомлены о нем куда меньше.
– Прошу прощения, – натянуто отозвался инспектор. – Разумеется, мы отследили перемещения второго студента и всех остальных, кто мог быть замешан в этом деле. В тот вечер он вернулся в Лондон на поезде. Месяц спустя по делам отправился в Нью-Йорк, откуда перебрался в Аргентину, где основал успешную и вполне респектабельную врачебную практику.
– Вот именно, – кивнул Харрингтон. – Он поступил самым скучным и примитивным образом, как и подобает настоящему преступнику. Он сбежал.
Казалось, только сейчас к Джадсону вернулся дар речи.
– Вы абсолютно уверены, – изменившимся голосом произнес он, – что Уиндраш действительно невиновен?
– Я в этом абсолютно уверен, – очень серьезно откликнулся Харрингтон. – Это не гипотеза, а доказательство. Я располагаю сотней доказательств, и все они сходятся в одной точке. Я приведу лишь некоторые из них. Удар по черепу был нанесен очень необычным хирургическим инструментом, и я нашел этот инструмент у того, кто им воспользовался. Точку, в которую нанесли удар, мог выбрать только человек, располагающий специальными знаниями. Человек по фамилии Давин, который, как нам известно, присутствовал на месте преступления, а также имел более убедительный мотив для его совершения (поскольку его разорили и он опасался разоблачения), был и остается человеком со специальными знаниями подобного рода. Он хирург и притом весьма искусный. Он также левша.
– Если вы в этом убеждены, сэр, тогда вопросов больше нет, – с некоторым сожалением произнес инспектор. – Как объяснил доктор Джадсон, леворукость является частью заболевания или помрачения рассудка Уиндраша…
– Вы не станете спорить с тем, что я отнюдь не утверждал, будто уверен насчет Уиндраша, – спокойно произнес Харрингтон. – Но я утверждаю это сейчас. Я уверен в своих выводах относительно Давина.
– Доктор Джадсон говорит… – снова начал инспектор.
– Доктор Джадсон говорит, – воскликнул сам врач, вскакивая, словно подброшенный пружиной, – доктор Джадсон говорит; все, что произнес доктор Джадсон за последние сорок восемь часов, – это куча вранья! Доктор Джадсон говорит, что Уолтер Уиндраш не более безумен, чем мы с вами. Доктор Джадсон спешит объявить: его хваленая теория древесной амбидекстрии – это полная галиматья, не способная убедить даже младенца! Дуодиапсихоз! Ха! – Он яростно фыркнул, издав неописуемо чудовищный звук.
– Это просто невероятно, – пробормотал инспектор Брэндон.
– Полностью с вами согласен, – кивнул доктор. – Мы все оказались в дураках из-за того, что пытались быть слишком умными. Но я выгляжу полным идиотом! Послушайте, это необходимо как можно скорее исправить! Хватит с мисс Уиндраш и того, что ее отцу пришлось целый день провести в сумасшедшем доме. Я должен составить какой-то документ, признающий, что была допущена ошибка, или констатирующий выздоровление, или еще какой-то вздор, и вытащить его оттуда.
– Но ведь, – серьезно заговорил Харрингтон, – насколько я понял, такой видный человек как доктор Дун тоже подписал распоряжение о необходимости немедленной изоляции Уиндраша в психиатрической клинике, а значит, в его компетенции…
– Дун! – вскричал Джадсон с неописуемо неистовым презрением в голосе. – Дун! Дун подпишет все что угодно! Дун скажет все что угодно. Дун просто слабоумный старый аферист! Он написал одну книгу, нашумевшую, когда я был еще младенцем, и с тех пор не открывал вообще ни одного издания. Я видел на его столе гору новых книг с неразрезанными страницами. А его представления о доисторическом человеке гораздо более доисторические, чем самые древние окаменелости. Как будто хоть один серьезный ученый способен поверить в весь этот вздор о человеке древесном! Бог ты мой, с Дуном у меня вообще никаких проблем не возникло! Мне всего лишь пришлось немного польстить ему, придав этой истории чрезвычайно древесный вид, а затем заговорить о том, чего он не понимал, но ставить под сомнение не решался. Я здорово поразвлекся, немного отойдя от психоанализа.
