— Здесь некогда был прекрасный хор.
— Зачем вы привели меня сюда, рейхсмагиер?
Штернберг не ответил. Они направились дальше. Вскоре остановились точно в средокрестии: впереди был алтарь, по бокам в обе стороны уходил в полумрак трансепт (почти все его окна уцелели, но были очень темны от пыли или копоти), а вверху светлел фонарь восьмиугольного купола. Штернберг задрал голову, разглядывая звездообразные рёбра, поддерживающие купол, Эдельман же посмотрел под ноги — по полу змеился вписанный в восьмиугольник лабиринт, выложенный чёрными и белыми плитами. В центре его, как заветная цель, лежала белая восьмиконечная звезда, составленная из двух крестов.
— Смотрите, настоящий лабиринт, — вырвалось у Эдельмана.
Штернберг поглядел вниз.
— Точно… Мне это напоминает мозаику собора в Амьене. Следуя на коленях по ходам подобного лабиринта, амьенские грешники приносили покаяние. Лабиринт там настолько сложен, что каялись они больше суток, к тому же на каждом повороте обязаны были прочесть «Отче наш».
Штернберг опустился на одно колено, снял перчатки и ладонью стёр пыль с середины изображённой на полу звезды.
— Быть может, вы тоже хотите покаяться? — тихо спросил Эдельман, глядя на его склонённую широкую спину и узкий высокий затылок.
— В чём? — рассеянно откликнулся Штернберг.
— Вы полагаете, не в чем? — Эдельман не сводил глаз с затылка: в золотистой путанице непозволительно отросших волос угадывался тёплый желобок на мальчишеской шее — до чего ладно в него уткнулся бы ствол пистолета… Эдельман облизнул губы и потянулся к кобуре.
— Вы отважитесь на убийство в храме? — не оборачиваясь, спросил Штернберг будничным тоном.
Эдельман вздрогнул и резко побледнел; рука его остановилась.
— Вот вы себя и выдали, — спокойно продолжал Штернберг, по-прежнему не оборачиваясь. — Невозможно убить человека, не подумав перед этим хотя бы мгновение, верно? Вот в чём ваш главный просчёт.
Эдельман с руганью рванул пистолет, но в тот миг, когда он вскидывал отяжелённую оружием руку, Штернберг успел обернуться, и нечто невидимое, но очень плотное с невероятной силой ударило Эдельмана снизу по запястью — грянул бесполезный уже выстрел — и только офицер успел осознать, что дуло «парабеллума» смотрит ему в глаза своим бездонным тёмным зрачком, как тишину навылет пробил второй выстрел, и «вальтер» с окровавленной рукояткой упал на пол, а Эдельман, сдавленно взвыв, склонился, прижимая к груди раненую руку. Эхо выстрелов панически заметалось между колоннами и разбилось о рёбра сводов. За спиною Штернберга, где-то в алтарной апсиде, стеклянной капелью осыпались обломки витража.
— Да чтоб вам, чёрт… Да будьте вы пр-рокляты… — сквозь зубы выдавил Эдельман. Полы его светло-серой шинели запятнали яркие капли крови.
Штернберг, держа Эдельмана под прицелом, поднялся с колен, нахлобучил фуражку и подобрал с пола «вальтер», после чего, отойдя подальше, неспешно разрядил его и бросил к ногам раненого.
— Забирайте.
Эдельман ответил невнятным проклятием.
— Не вам со мной тягаться, сударь, — ровно добавил Штернберг. Чуть погодя подошёл ближе и, глядя, как Эдельман неловко пытается намотать платок на запястье, с усмешкой сказал: — Дайте-ка посмотреть, что с рукой.
Эдельман отшатнулся:
— Убирайтесь к дьяволу.
— Давайте же, — повторил Штернберг и коснулся окровавленного запястья офицера. Эдельман, с искажённым лицом, занёс левую руку для удара — но Штернберг перехватил её, и Эдельман поразился, сколько силы было в унизанных перстнями жёстких пальцах, горячим прикосновением обжёгших кожу.
— Не дёргайтесь. Сами виноваты.
— Отпустите, чёрт вас возьми! — с ненавистью прошипел Эдельман.
Штернберг невозмутимо осмотрел его правую руку:
— Ерунда, едва кость зацепило. Откровенно говоря, я намеревался раздробить вам запястье. Тем не менее, пускай это будет уроком. На кого работаете?
— Раз вы всё равно читаете мои мысли, то какого же чёрта вам ещё от меня надо? Прочтите! Попробуйте!..
Эдельман был обморочно бледен, на горбинке тонкого носа блестели бисерины пота, в затенённых глазах посверкивали истеричные искры.
— На кого — вы — работаете? — размеренно повторил Штернберг.
Эдельман склонил голову и сделал отчаянную попытку изгнать прочь из сознания все мысли до последней, но ничего не вышло: после того как он один раз сорвался, самообладание покинуло его.
— Всё-таки на Шелленберга, — задумчиво произнёс Штернберг. — Но Шелленберг не отдавал такого приказа — убить меня. Тогда почему вы решились на убийство?
Эдельман почти физически ощущал, как ледяная броня равнодушия, которой он столько времени успешно защищал свою суть от телепатов Гиммлера, дала трещину, и в эту всё ширящуюся щель сейчас проникают тонкие холодные щупальца — всё глубже и глубже. Внезапно на него напала необоримая дрожь. Он лихорадочно трясся и задыхался под пристальным взглядом оккультиста и уже совершенно не мог совладать с собой.
— Вы сами поставили перед собой цель убить меня, — сказал Штернберг.
Холодные щупальца скользнули в самую глубину; одно лишь ощущение присутствия чего-то чужеродного в собственном сознании, казалось, способно было свести с ума.
— Прекратите! — в панике задёргался Эдельман. — Перестаньте, хватит!..
— Почему вы хотели меня убить?
— Прекратите, ради бога, я всё скажу и так!.. — сипло взмолился Эдельман. Тут же холодные жгуты отпустили его сознание.
— Говорите, я слушаю.
— Рейх не должен… получить…
— Новое оружие, — закончил Штернберг.
Стоявший перед ним человек внезапно оказался настолько обессиленным, что все его намерения, страхи и надежды предстали во всей наготе, словно с них сдёрнули тяжёлое тёмное покрывало. И с тенью мимолётного изумления, зябкого узнавания Штернберг понял, что этому незадачливому убийце знакомы и тяжесть раздвоения, и сомнения в том, что он возомнил своим безусловным долгом. Однако, несмотря на всё это, он — как и Штернберг — был готов идти до конца.
— Моя миссия, по-вашему, должна быть пресечена любым способом. Поэтому вы решили при любом удобном случае пристрелить меня, невзирая на последствия. До чего благородно, герр Эдельман…
Офицер отшатнулся, глянул со злостью.
— Послушайте, вы. Я знаю, вы заработали целое состояние вашими преступными фокусами, но сейчас…
— Почему же преступными? — издевательски ухмыльнулся Штернберг. — Согласитесь, это довольно необычно — слышать из ваших, партайгеноссе, уст, такое, х-хе… конкретное определение.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
