фар замерцала и погасла. Они продолжили путь, несмотря на то что под проливным дождем трудно было разглядеть дорогу между деревьями. Из темноты показался французский патруль с трехцветным флагом; путешественникам пришлось остановиться и объясниться. Патрульный, проверив их документы, указал, что задние фонари тоже сломаны, и махнул им рукой. Они осторожно двинулись вперед. Дважды Хайдеггер просил водителя остановиться перед каким-то домом в глуши; оба раза тот выходил с рюкзаком, заходил внутрь и возвращался с улыбкой и полным грузом документов.
Вторая фара тоже начала мерцать. Товарницки попытался использовать свой электрический фонарик, чтобы осветить дорогу, но разницы не было почти никакой. Затем машина съехала с дороги и врезалась в насыпь. Осмотрев повреждения, водитель объявил, что у них прокол. Все вышли из машины, пока водитель пытался прикрепить запасное колесо, которое не подходило к машине. Хайдеггер смотрел на это с интересом — одной из его любимых философских тем была технология. Помощь он не предложил, но с озорством помахал пальцем и сказал: «Technik». Он явно получал удовольствие. Каким-то чудом водитель установил колесо, и они двинулись дальше к своей последней остановке, Битингену.
Наступило утро, и Хайдеггер устроился на ночлег в доме своих друзей. Многострадальный Товарницки отправился обратно во Фрайбург за новой машиной. Приехав, он обнаружил, что Эльфрида смотрит на него с укором: что он сделал с ее мужем? Тем не менее все сошлись во мнении, что он поступил правильно. Позже Хайдеггер с благодарностью вспоминал об этой услуге и подарил Товарницки копию своего перевода хора из «Антигоны» Софокла с фрагментом о странности человека. Он написал на ней: «В память о нашей экспедиции в Констанц».
Веселье Хайдеггера длилось недолго, поскольку теперь ему предстояло долгое ожидание решений Комиссии по денацификации и университета. Прошло четыре года, прежде чем ему снова разрешили преподавать. В марте 1949 года он был окончательно признан «Mitläufer[62]» («попутчиком»), после чего с 1950 года возобновил преподавание. Пять лет неопределенности были трудными, причем в первый год он еще и беспокоился о своих пропавших сыновьях. В начале 1946 года у него произошел нервный срыв, и в феврале его поместили в санаторий Haus Baden в Баденвайлере для восстановления. Должно быть, некоторое время казалось, что Хайдеггер идет по пути своих героев — Гёльдерлина и Тракля. Но благодаря помощи психиатров, которые уже были знакомы с его философским языком и стилем мышления, его состояние постепенно улучшалось. Помогло и то, что в марте пришло известие о том, что оба сына Хайдеггера живы и в СССР. Последовало очередное долгое ожидание, после чего они наконец вернулись домой. Германа освободили в 1947 году, когда он заболел, но Йорг, старший сын, в 1949 году еще оставался в плену.
Хайдеггер покинул санаторий весной 1946 года и выздоравливал в домике в Тодтнауберге. Журналист Стефан Шимански, посещавший его там в июне 1946-го и октябре 1947 года, описал тишину и изоляцию и отметил, что Хайдеггер встретил его в тяжелых лыжных ботинках, хотя было лето. Казалось, ему не нужно было ничего, кроме одиночества и письма. Во второй приезд Шимански Хайдеггер не спускался во Фрайбург уже шесть месяцев. «Условия его жизни были примитивными, книг было мало, а единственным его связующим звеном с миром была стопка исписанной бумаги».
Еще до войны философия Хайдеггера изменилась: он отказался от сочинений о решимости, бытии-к-смерти и других суровых личных требованиях к Dasein и принялся писать о необходимости быть внимательным и восприимчивым, ждать и открываться — темы, раскрывающиеся в диалоге военнопленных. Это изменение, известное как хайдеггеровский Kehre, или «поворот», было не резким оборотом, как подразумевает это слово, а медленной перенастройкой, как у человека в поле, который постепенно осознает движение ветерка в пшенице позади себя и поворачивается, чтобы прислушаться.
По мере этого поворота Хайдеггер уделял все больше внимания языку, Гёльдерлину и грекам, а также роли поэзии в мышлении. Он также размышлял об исторических событиях и о росте того, что он называл Machenschaft (машинизация) или Technik (техника): современные способы отношения к бытию, которые он противопоставлял старым традициям. Под «машинизацией» он подразумевал превращение всех вещей в машины: подход, характерный для автоматизации производства, эксплуатации окружающей среды, современного менеджмента и войны. При таком отношении мы нагло требуем от земли отдать все, что мы от нее хотим, вместо того чтобы терпеливо выстругивать или подгонять вещи, как это делали мелкие ремесленники и крестьяне. Мы запугиваем вещи, заставляя их отдать свое добро. Самый жестокий пример — современная ресурсодобывающая промышленность, когда на участке земли буквально извлекают уголь или нефть. Тем более что мы редко сразу же пользуемся тем, что берем, а вместо этого превращаем это в форму абстрактной энергии, которую нужно держать в резерве в генераторе или хранилище. В 1940-х и 1950-х годах даже сама материя была поставлена таким образом под сомнение, поскольку атомная технология производила энергию, которая должна была храниться в резерве на электростанциях.
Можно было бы указать на то, что крестьянин, обрабатывающий землю, также бросает ей вызов, чтобы она произвела зерно, а затем хранит это зерно. Но Хайдеггер считал эту деятельность совершенно иной. Как он утверждал в лекции-эссе «Вопрос о технике», впервые составленной в конце 1940-х годов, фермер «отдает зерно на хранение силам роста и следит за его увеличением». Вернее, так поступали фермеры до тех пор, пока не появилась современная сельскохозяйственная техника, обещающая все большую производительность. В современной работе, бросающей природе вызов, такого рода энергия не сеется, не ухаживается и не собирается; она вскрывается и преобразуется, затем хранится в другой форме, прежде чем быть распределенной. Хайдеггер использует военные образы: «Всему приказано быть наготове, быть немедленно под рукой, более того, быть там только для того, чтобы быть готовым к дальнейшему приказу».
Это чудовищный разворот — и для Хайдеггера человечество стало чудовищным. Человек — это ужасное существо: «дейнос[63]» по-гречески (это слово также фигурирует в этимологии слова «динозавр», или «ужасная ящерица»). Именно это слово использовал Софокл, когда писал о странном или необъяснимом качестве, присущем только человеку.
Этот процесс угрожает даже самой структуре интенциональности: тому, как разум обращается к вещам как к своим объектам. Когда что-то помещается «по вызову» или в «припасенность», говорит Хайдеггер, оно теряет способность быть должным объектом. Оно больше не отличается от нас и не может нам противостоять. Феноменология как таковая, таким образом, находится под угрозой из-за дерзкого, разрушительного способа современного человечества властвовать над землей. Это может привести к окончательной катастрофе. Если мы останемся одни «посреди
