— Смотри, смотри, во, классно! Что делается, а?
Или:
— Какая жуть! Троих одновременно, — так ведь все порвется…
Или:
— Ватанабэ! Я тоже хочу кому-нибудь так сделать.
Мне было куда интереснее следить за ней, чем смотреть кино.
Во время перерыва, когда включили свет, я оглядел зал: кроме Мидори, других женщин не было. Сидевший поблизости студентик, увидев ее, пересел в другой конец зала.
— Ватанабэ, — спросила Мидори, — когда смотришь такое, встает?
— Ну, иногда, — ответил я. — В принципе, такие фильмы для того и снимаются.
— А во время таких сцен у всех зрителей встает, да? Тридцать, там, сорок… враз — оп, и встали. Тебе это не кажется странным?
— Тебя послушаешь — и не кажется.
Второй фильм был пристойнее, но его приличные части оказались еще скучнее, чем в первом. Персонажи обильно ублажали друг друга языками, поэтому всякий раз во время феллацио, куннилингуса и позы «шестьдесят девять» по кинотеатру разносились похлюпывания и посасывания. Слушая эти звуки, я ощутил загадочное волнение от того, что вообще живу на этой необыкновенной планете.
— Кто придумывает такие звуки? — спросил я Мидори.
— А мне нравятся, — ответила она.
Там были даже специальные звуки, когда пенис входил в вагину и начинал там двигаться. Признаться, я даже не догадывался об их существовании. Мужчина пыхтел, женщина тяжело дышала и произносила банальности: «хорошо», «сильнее»… Поскрипывала кровать. И такие сцены — одна за другой. Мидори сначала смотрела с интересом, но затем и ей надоело.
— Пойдем отсюда, — предложила она. Мы вышли на улицу и вдохнули полной грудью. Впервые воздух Синдзюку показался мне таким свежим.
— Вот. Развлеклись, — сказала Мидори. — Как-нибудь сходим еще?
— Сколько ни ходи, ничего нового не покажут.
— Ну а что поделаешь? У нас ведь тоже разнообразия маловато.
По сути, так оно и есть.
Затем мы зашли в какой-то бар и выпили еще. Я — виски, Мидори — три или четыре каких-то диких коктейля. Когда вышли на улицу, Мидори заявила, что хочет залезть на дерево.
— Да здесь и деревьев-то нет. К тому же, куда тебе лезть в таком состоянии? — сказал я.
— Вечно ты людей обламываешь. Хочу быть пьяной и пьянею. Разве нельзя? Или думаешь, что выпив, я не смогу залезть на дерево? Хм. Вот залезу на высокое-превысокое дерево и, как цикада, помочусь с верхушки всем на головы.
— Слушай, может, ты в туалет хочешь?
— Ага.
Я привел Мидори в туалет на Синдзюку, заплатил какие-то деньги, отправил ее внутрь, а сам купил в киоске вечерний выпуск газеты. Решил подождать ее с пользой. Но она не выходила. Прошло минут пятнадцать. Я забеспокоился и собрался уже пойти посмотреть, не случилось ли чего, когда она появилась. Слегка побледневшая.
— Прости. Пока сидела, задремала, — сказала Мидори.
— Тебе как? — надевая на нее пальто, спросил я.
— Неважно.
— Я провожу тебя домой, — сказал я. — Вернешься, посидишь в ванне — и спать. Ты устала.
— Не пойду я домой. Все равно там сейчас никого. Не хочу я одна спать в таком месте.
— Вот те на… — сказал я. — И что будем делать?
— Найдем какой-нибудь лав-отель и уснем вместе в обнимку. До самого утра… крепко-крепко. Утром где-нибудь позавтракаем и вместе пойдем в школу.
— И ради этого ты меня с собой позвала?
— Разумеется.
— Чем меня, позвала бы своего парня. Как ни крути, было б лучше. На то и любовники.
— Но я хочу быть с тобой.
— Я не могу, — категорически сказал я. — Во-первых, я должен до двенадцати вернуться в общежитие. Не вернусь — получится самоволка. Один раз такое уже было, и пришлось тяжко. Во-вторых, если я лягу в постель с девчонкой, мне, естественно, захочется. А терпеть я не собираюсь. Глядишь — и не удержусь.
— Свяжешь меня и изнасилуешь сзади?
— Послушай, это не шутки.
— Просто мне грустно. Очень грустно. И перед тобой неудобно. Я лишь требую от тебя, и ничего не даю взамен. Говорю, что в голову взбредет, вызываю, таскаю за собой. Но ты — единственный, с кем я могу себе такое позволить. За все мои двадцать лет жизни никому ни разу не было до меня дела. Ни отец, ни мать со мной не считались, парень — не того сорта человек. Стоит мне закапризничать — сразу сердится. Вот уже и поссорились. И получается, что я такое могу сказать только тебе. Я сейчас и вправду смерть как устала и не знаю, что мне делать. Просто хочется уснуть, чтобы кто-нибудь при этом говорил, какая я хорошая и красивая. Только и всего. Открою глаза — силы вернутся, и больше никогда тебя об этом не попрошу. Ни за что. Потому что я примерная девушка.
— Я ничего не могу поделать.
— Пожалуйста? А то я прямо здесь сяду и зарыдаю. И улягусь в постель с первым, кто меня окликнет.
Делать было нечего. Я позвонил в общежитие и позвал Нагасаву, а его попросил инсценировать мое возвращение: сейчас я как раз с девчонкой.
— Раз такое дело, с удовольствием, — сказал Нагасава. — Переверну твою бирку — якобы ты вернулся. Не беспокойся и не спеши. Утром залезешь через мое окно.
— Извини. Я — твой должник, — сказал я и повесил трубку.
— Ну как, получилось? — спросила Мидори.
— Да… вроде, — глубоко вздохнул я.
— Тогда еще детское время! Пошли в дискотеку?
— Ты разве не устала?
— Раз так вышло — все в порядке.
— Ну-ну, — вырвалось у меня.
И действительно — в танце она, похоже, приходила в себя. Выпила две порции виски с колой и танцевала, пока на лбу не выступил пот.
— Потрясающе! — воскликнула она, отдышавшись за столом. — Давно я так не танцевала. Двигаюсь — и будто душа раскрепощается.
— Со стороны кажется, ты и так все время раскрепощенная.
— Да ну? — задорно сказала она, склонив набок голову. — Вот. Силы вернулись, теперь можно и поесть. Давай съедим какую-нибудь пиццу?
Я повел ее в свою любимую пиццерию, где заказал свежее пиво и пиццу с анчоусами. Сам я есть особо не хотел, поэтому съел четыре из двенадцати кусочков, а остальные уплела она.
— Быстро же ты в себя приходишь. Только что вся бледная еле на ногах стояла, — удивился я.
— Это потому, что мои капризы удовлетворены, — сказала Мидори. — Вот силы и вернулись. Но пицца была вкусная.
— Слушай, правда у тебя сейчас дома никого?
— Ага. Никого. Сестра пошла в гости к подружке и там заночует. Она жуткая трусиха. Когда меня дома нет, спать одна там не может.
— Давай не пойдем в лав-отель? — предложил я. — Там одна тоска. Лучше пошли к тебе. Надеюсь, постель для меня найдется?
Мидори немного подумала и кивнула.
— Хорошо. Пошли домой.
Мы сели в электричку линии Яманотэ и доехали до станции Ооцука. Подняли жалюзи «Книжного магазина Кобаяси», на которых был наклеен листок бумаги «Временно закрыто». По виду, жалюзи не поднимали уже давно, и в мрачной лавке стояла затхлая вонь старой бумаги. Половина стеллажей пустовала, почти все журналы были связаны в стопки для возврата. По сравнению с прошлым разом, магазин показался мне более запустелым и зябким. Как выброшенное на камни судно.
— Торговлей заниматься не собираетесь? — спросил я.
— Продать решили, — резко ответила Мидори. — Деньги поделим с сестрой и сможем жить без посторонней помощи. Сестра через год выйдет замуж. А я три с лишним года буду учиться в институте. Пожалуй, на это время хватит. К тому же, я подрабатываю. А как продадим, снимем где-нибудь квартиру и поживем какое-то время с ней вдвоем.
— И как — продастся?
— Скорее всего. Один наш знакомый собирается заняться пряжей, и недавно им интересовался, — сказала Мидори. — Бедный отец… Работал не покладая рук, заполучил магазин, понемногу расплатился с долгами… И что в результате? Ничего не осталось. Растворилось, как туман.
— Ты осталась.
— Я? — переспросила Мидори и нервно засмеялась. Потом вдохнула полной грудью и выдохнула. — Пошли наверх. Здесь холодно.
Там она усадила меня за стол и включила подогреваться ванну. Я тем временем вскипятил воду и сделал чай. Пока в ванне грелась вода, мы пили его, сидя друг напротив друга. Мидори подперла руками щеки и какое-то время пристально смотрела мне в лицо. Били часы с кукушкой, щелкал термостат, но больше не раздавалось ни звука. На часах было около двенадцати.
