— Алекс, — перебил доктор. — Я рассказал тебе все, что знаю сам. Если бы я слышал о новых препаратах, я бы ничего от тебя не скрыл.
Меня снова затрясло. Я попытался сосредоточиться на дыхании. Тщетно.
— Алекс, посмотри на меня, пожалуйста.
Я поднял на него взгляд.
— Знаешь, что действительно поможет Айзеку в ближайшие месяцы? Если ты просто будешь рядом с ним. Останешься другом, который уважает и поддерживает его решения. Без тебя он не справится. Это трудная задача, тем более для подростка, но я уверен, что тебе она по силам. Даже если сейчас ты в сомнениях. Ты сильный человек. И Айзек — сильный человек. Я общался с ним только по телефону, но убедился: он держится молодцом. Мало кто на его месте вел бы себя с таким же достоинством. Но он нуждается в твоей дружбе. В дружбе, а не в том, чтобы ты разрывался на части в поисках несуществующего решения. Он принял неизбежное. Теперь твоя очередь.
— Он в жизни столько всякого навидался…
— Я знаю.
— Наверное, поэтому он так стойко держится.
— Скорее всего.
— До чего это все несправедливо. Ему и без того досталось. За что ему такое?
— Подобные вещи не имеют отношения к справедливости. Можно долго рассуждать, почему так произошло, но кому от этого легче? Ты со мной согласен?
— Да.
— Иногда обстоятельства складываются в узор, который мы воспринимаем как чудовищную несправедливость. Но мы вынуждены к ним приспосабливаться. Другого выхода нет.
— Согласен.
— Я знал, что ты меня поймешь, — заключил доктор Эндерби. — Кому, как не тебе? Ты сам через это прошел. Тебе известно, что неизлечимая болезнь не обязательно Превращает человека в своего раба. Он не знает, сколько ему отпущено, но продолжает жить. На мой взгляд, именно это сейчас происходит с Айзеком. Он пытается жить обычной жизнью. И мы с тобой должны ему в этом помочь.
Я вытер глаза рукавом и кивнул.
— Вы ему не скажете? — спросил я. — Не скажете, что я проболтался?
— Не скажу. Ты сам ему все расскажешь. Чем раньше, тем лучше. Веди себя с ним честно, и тебе станет легче.
Доктор был прав: держался мистер Питерсон хорошо. Пожалуй, даже слишком хорошо. Не то чтобы он вообще не думал о своей болезни, просто воспринимал происходящее диаметрально противоположным — по сравнению со мной — образом. Спокойно рассуждал о том, что его ждет, рассказывал о своем самочувствии, описывал симптомы. Он понемногу учился их распознавать, хотя они на протяжении нескольких месяцев проявлялись на фоне недомоганий, к которым он давно привык. Например, ему стало труднее садиться и вставать, пользоваться столовыми приборами и наклоняться за упавшей на пол газетой — одним словом, возникли проблемы с поддержанием равновесия тела и координацией движений. Хуже всего было по утрам и вечерам. Мистер Питерсон говорил, что порой, стоя на верхней площадке лестницы, он повторял про себя, что это Господь посылает ему испытание. Меня радовало, что он сохранил способность шутить, которую я утратил. Все мои попытки отшутиться в ответ выглядели фальшивыми и натужными. Хорошо, если мне удавалось хотя бы улыбнуться.
Особенно усугубились проблемы со зрением. Объясняя, почему ему трудно сфокусировать взгляд, мистер Питерсон говорил, что мешает «слепое пятно». Теперь, зная, что часть обзора действительно находится в слепой зоне, он пытался ее локализовать, но это стоило усилий. Движения глаз, прежде автоматические, отныне требовали концентрации внимания, даже если речь шла о том, чтобы просто посмотреть вверх или вниз. Поэтому, собираясь на почту или в магазин, мистер Питерсон охотно уступал мне руль. Я водил уже вполне уверенно, по крайней мере на короткие расстояния, а дорожная полиция была у нас в Нижних Годлях редким гостем. Если нас все-таки остановят, предупреждал мистер Питерсон, он возьмет ответственность на себя, а я смогу отговориться незнанием закона или принуждением. Он больше не боялся, что мне придется носить ему передачи: едва ли найдется судья, готовый упечь за решетку человека с таким диагнозом, как у него.
Но если с неспособностью водить машину мистер Питерсон смирился, то с чтением дело обстояло иначе. Несмотря на то что зрение у него неумолимо ухудшалось (или как раз поэтому), он не желал выходить из членов книжного клуба. Когда к четырнадцатому месяцу мы добрались до последней книги Воннегута — «Времетрясения» — мистер Питерсон мог читать лишь по пять-десять минут подряд и только в определенные часы: обычно с девяти до полудня и с трех до семи. В другое время суток чтение требовало от него слишком большого напряжения. Кроме того, ему приходилось, как первокласснику, водить по строчкам пальцем. Но он упорно преодолевал все трудности. Над «Времетрясением» он просидел почти весь месяц, но успел к последнему собранию. Он уже знал, что это последняя книга, которую он читает самостоятельно. Остальные члены клуба, разумеется, ни о чем не догадывались. О диагнозе мистера Питерсона не знал никто, кроме нас с доктором Эндерби. Даже пережив так называемую стадию отрицания, я не стал делиться новостью с мамой, хотя мистер Питерсон несколько раз повторил, что он не против. Наверное, считал, что для меня это важно, но я так не думал. Одно дело мириться с реальностью, и совсем другое — описывать ее другому человеку. Это делает ее слишком реальной. Я подозревал, что мистер Питерсон ни с кем не хочет говорить о своей болезни именно по этой причине.
Я надеялся, что через пару месяцев он откроется еще кому-нибудь. Например, миссис Гриффит и Фионе Фиттон, с которыми поддерживал теплые отношения. Во всяком случае, его окружали люди, готовые ему помочь, тем более что мы оба понимали: в ближайшей перспективе эта помощь будет ему жизненно необходима. Но мистер Питерсон наотрез отказывался размышлять о будущем. Выдержка выдержкой, но практически он ничего не делал, чтобы противостоять болезни. В больнице ему предложили несколько курсов паллиативного лечения — он не начал ни одного. Конверт с рекомендациями, выданный там же, так и лежал запечатанным. Мне он говорил, что не хочет менять привычный распорядок жизни и постарается придерживаться его как можно дольше. Когда я напоминал ему, что на физиотерапию и на помощь на дому надо записываться заранее, он отвечал, что пока не готов заниматься подобными вещами и мне беспокоиться не советует. Легко сказать.
Я понимал, что недалек тот день, когда он исчерпает свои возможности имитировать «нормальную» жизнь. Рано или поздно мистер Питерсон убедится, что его способности ограничены, — и эти границы будут, как и предсказывал доктор Брэдшоу, неумолимо сжиматься. Ему, хочешь не хочешь, придется рассказать о своей болезни. Ему понадобится медицинская помощь и помощь бытовая. Отказываясь от принятия конкретных решений, он следовал ошибочной стратегии. И у меня — в самом дальнем и темном уголке сознания — начали зарождаться сомнения. Так ли уж хорошо мистер Питерсон держится, как показалось нам с доктором Эндерби?
