с тугим воротником он казался очень тоненьким и бледным. На щеки его не то от длинных черных ресниц, не то от больших синих глаз ложилась голубоватая тень. Он оглянулся на чей-то голос и громко сказал:
– Это неправда! Он сам скажет всем, что это неправда! – Сева тяжело дышал, но голос у него был сильный и звонкий.
На минуту в классе все стихло.
– Ручаешься? – спросил чей-то насмешливый голос.
– Ручаюсь!
Надя Глушкова подбежала к Севе:
– Малютин, не спорь! Тебе нельзя…
Петя Русаков втянул голову в плечи и боком подошел к Мазину:
– Коля, мне нужно тебе сказать что-то…
Мазин даже не взглянул на него:
– Сядь на место, не до тебя мне!
Петя замолчал и тихонько сел на место.
«Сказать или не сказать Мазину? Ведь я же лучше хотел сделать! Я же не знал, что так выйдет, – тоскливо думал он, искоса поглядывая на Мазина. – Пусть лучше он меня по шее стукнет!»
Он снова близко придвинулся к другу:
– Мазин, слушай…
– Ты что лезешь ко мне? У меня и так в голове все вверх тормашками! – повернулся к нему Мазин. Лицо у него было красное, сердитое.
«Потом скажу, – решил Петя. – Сейчас он, верно, придумывает что-то».
Мазин не придумывал, он думал: «Дело пойдет дальше… вопрос поставят на сборе. Тогда я и про мел скажу. Честно. Из-за чего дело вышло».
В классе было очень шумно. Ребята кричали, спорили, нападали на Севу.
– Нам его не меньше твоего жаль! – кричал Медведев. – Но раз это он сделал, нечего на других тень наводить.
Лицо Севы вспыхивало от волнения, он часто кусал сухие губы:
– А я говорю, что это не он! Трубачев этого сделать не мог! Он не трус! И это сделал не он!
– А кто же – ты? – крикнул кто-то из ребят и осекся.
Васек Трубачев остановился на пороге, откинул со лба волосы и встретился глазами со всем классом.
Стало очень тихо.
Васек посмотрел на Мазина: «Выручил, нечего сказать!» Он сел за свою парту и снова посмотрел на лица ребят: «Еще подумают, что это я сделал!»
Никто не говорил ни слова, никто не смотрел в его сторону. Молчание было так тягостно и напряженно, что Лида Зорина не выдержала. Она поднялась с места и громко сказала:
– Трубачев! Мы хотим тебя спросить всем классом: кто зачеркнул твою фамилию в газете?
Мазин сделал Ваську предупреждающий знак бровями. Он хотел сказать: «Подожди сознаваться! Может, я еще что-нибудь придумаю».
Но Трубачев понял этот знак по-своему. Он вспомнил, как Мазин ждал его вечером у крыльца, какое было у него виноватое и трогательное лицо, и решительно ответил:
– Я не знаю, кто это сделал!
И вдруг ясно понял, что именно его, Васька Трубачева, подозревает весь класс в этом трусливом поступке. Он вспыхнул от новой неожиданной обиды, вскипел от злобы, но… посмотрел на Мазина и опустил глаза.
– Он! – тихо и отчетливо сказал кто-то на задней парте. Звонок заглушил эти слова, но Васек слышал их, и, когда Сергей Николаевич вошел в класс, он даже не поднял головы.
– Я знаю, что у вас большая неприятность, – сказал Сергей Николаевич, избегая смотреть на Трубачева. – Но сейчас мы ее обсуждать не будем. Такие вещи разбираются на пионерском сборе организованно, по-товарищески, сообща… А пока успокойтесь, и будем заниматься.
Он начал вызывать к доске.
В число вызванных попал Петя Русаков. Он ничего не боялся и даже был рад, что Сергей Николаевич вызвал его, так как считал, что хуже случившегося ничего уже не может быть. Кроме того, занятия в землянке действительно укрепили его знания, и Русаков отвечал спокойно и уверенно. Сергей Николаевич остался доволен им.
Петя сел на свое место и толкнул локтем Мазина, ища его улыбки и одобрения. Но Мазин только с досадой пробурчал себе под нос:
– Давно бы так!
Он был занят Трубачевым. Васек несколько раз поймал на себе его внимательный взгляд и горько подумал: «Боится, что я его выдам… Эх, Мазин!»
Он хорошо понимал, что оправдаться, не выдав Мазина, ему невозможно, но о том, чтобы выдать товарища, совершившего этот поступок ради него, не могло быть и речи. И с каждой минутой камень на душе Трубачева становился все тяжелее.
Васек сидел тихо, не поднимая головы. Он знал, что все, не исключая Сергея Николаевича, думают, что это он, председатель совета отряда Васек Трубачев, зачеркнул из трусости свою фамилию в газете.
На перемене он ждал вопросов, шума, крика. Но один только Мазин подошел к нему и тихо, с сожалением сказал:
– Эх, сгоряча! Зря это…
Васек улыбнулся жалкой, растерянной улыбкой:
– Не бойся, Мазин…
После второго урока он потихоньку собрал свои книжки и шел из школы.
А в классе после его ухода стало тихо и тревожно, как в семье, когда кто-нибудь близкий внезапно тяжело заболел. У всех был один вопрос: что делать? И все чувствовали себя в чем-то виноватыми.
Уроки кончились. Школа быстро пустела.
Слышно было, как по коридорам с шумом пробегали ребята, хлопали двери, затихали голоса. Из четвертого «Б» расходились медленно и неохотно. Дольше всех оставались девочки. Окружив Лиду Зорину и Валю Степанову, они высказывали свои догадки и предположения, то осуждая Васька, то сочувствуя ему.
– Ой, девочки! Как ему теперь быть? – спрашивала всех Надя Глушкова.
– Он хотя бы нам-то сознался! Хотя бы нам-то! – кричала в ухо Зориной девочка с толстым вязаным шарфом на шее.
– И куда он пошел? Вот так взял и пошел, – жалобно повторяла толстушка с красными щеками, затягивая ремни на книжках. – Мы бы тут что-нибудь придумали все вместе…
– Уж вы бы придумали! – передразнила ее Синицына. – Он только в класс вошел, как на него все глаза вылупили, как на зверя какого!
– Ничего не вылупили, а только смотрели!
– Вы всегда так! Нападете на человека… На меня тоже сколько раз нападали!
– Нашла с кем себя сравнивать – с Трубачевым! – возмутились девочки.
– Перестаньте! – остановила их Валя Степанова. – Мы с Лидой решили пойти к Мите.
– К Мите? Он уже ушел!
– Пойдемте тогда к нему домой!
– Верно! Правильно! Пойдемте все! Девочки гурьбой вышли из школы.
– Только вы не заходите, постойте во дворе, а то нас много, – предупредила Лида.
Митя жил далеко. Было сыро и холодно. В мокрых варежках зябли руки. Резкий ветер трепал платки и шапки, забирался под воротники.
Быстро наступали сумерки. Разговор становился тише. На одной из улиц несколько девочек повернули к себе домой.
– Все равно всем нельзя войти… А на дворе стоять холодно…
– Я
