С этой точкой зрения не согласился А.Н. Яковлев. Он выделил в плане Андропова «по спасению социализма» следующие важнейшие элементы: введение в стране железной дисциплины «сверху донизу»; координированный разгром инакомыслия; ужесточение борьбы с коррупцией и «заевшейся номенклатурой»; умеренное перераспределение благ «сверху вниз» под строгим контролем государства; партийная чистка, направленная на «всех неугодных»; усиление информационной войны с Западом. Данную политику Яковлев расценивал как некий возврат к «форме неосталинизма», что кардинально отличало ее от политики перестройки{399}.
Данную позицию во многом разделяет и американский историк М. Малиа, подчеркивая, что Андропов видел лишь «кризис эффективности, а не кризис системы» и потому вряд ли мог предложить «какие-либо более или менее радикальные пути» исправления недостатков советской системы{400}.
Как свидетельствуют факты, Горбачев первоначально использовал старые заготовки о научно-техническом прогрессе и возможной экономической реформе, подготовленные экспертами и академическими институтами, но не реализованными ни Андроповым, ни Черненко. Так, летом 1985 г. проводилось совещание по машиностроению, затем внимание переключилось на агропром, который поспешили назвать «прообразом всего народного хозяйства». Таким образом, полагают историки, на первом этапе Горбачев продолжил курс Андропова; эта преемственность выразилась не только в заимствовании многих идей, но и в методах их осуществления, когда административные меры рассматривались как «способ ускорения развития экономики»{401}.
Отмечая связь политики Горбачева с курсом своего предшественника Ю.В. Андропова, исследователи указывают и на «разрыв традиций», на те отличия, которые отделяли горбачевское время от предшествующего. Весной 1986 г. в Тольятти Горбачев обстоятельно и детально изложил идею «коренной перестройки всех сфер жизни общества», которая должна была охватить каждое рабочее место, каждый коллектив, орган управления, партийные и государственные органы, включая правительство и Политбюро. По мнению В.И. Воротникова, «эта глобальная идея ему была подброшена «свежим» идеологом, возвратившимся в отдел пропаганды ЦК КПСС в июле 1985 г., — Яковлевым»{402}.
По словам самого А.Н. Яковлева, в конце 1985 г. он направил на имя Горбачева записку, в которой среди прочих были предложения о создании на базе КПСС двухпартийной системы, о введении поста президента СССР, об осуществлении широких демократических преобразований и экономической реформы в стране. При этом, подчеркивал Яковлев, «об устранении монополии власти КПСС и речи тогда быть не могло». Горбачев счел предлагаемые Яковлевым меры «преждевременными»{403}.
Состав первой команды Горбачева включал совершенно разных по своим воззрениям людей — А.Н. Яковлева, Е.К. Лигачева, Н.И. Рыжкова, Э.А. Шеварднадзе, В.М. Чебрикова, А.И. Лукьянова, В.И. Болдина, В.А. Медведева. Отражением общих взглядов «группы единомышленников» стал отчетный доклад на XXVII съезде КПСС (февраль 1986 г.),в котором трудности и недостатки, кризисные явления в советском обществе объяснялись «недостаточностью социализма», незавершенной стадией его развития{404}. Акцент в докладе был сделан на традиционном методе партийного руководства обществом — следовало еще больше повышать «эффективность и качество, дисциплину и организованность трудящихся», т. е. все то, что давно стало для советских людей пустой и надоевшей риторикой. Столь же декларативными были и рецепты подъема экономики, в которых усиление централизованного руководства народным хозяйством должно было сочетаться с «расширением границ самостоятельности предприятий».
Ряд историков отмечает, что новационным был международный раздел доклада, подготовленный А.Н. Яковлевым и В.М. Фалиным. В нем содержалась заявка на отказ от традиционного «классового анализа» международной обстановки, высказывалась мысль об отказе от военной конфронтации, о единстве мира и невозможности выиграть «гонку вооружений, как и саму ядерную войну».
Ученые, не разделявшие приведенную точку зрения, подчеркивали утопичность этих пожеланий, попытку скрыть тот факт, что «Советский Союз проигрывал гонку вооружений, которую выигрывали США и его союзники». Вместо признания этого факта и соответствующей корректировки всей политики, отмечают эти историки, пошли по накатанному «ленинскому» пути — обратились с призывами «непосредственно к мировому общественному мнению, к народам», т. е. коммунистическая пропаганда сохранялась как способ управления миром{405}.
Мнение о том, что у Горбачева не было (да и не могло быть по объективным причинам) никакого «плана», никакой «стратегии», кроме официальной ленинской «линии» партии, разделяют многие ученые. В качестве одного из аргументов отмечают также, что даже после августа 1991 г. Горбачев никогда не ставил вопроса о ликвидации советской социалистической системы, а хотел лишь ее «улучшения». Для доказательства этого тезиса историк Волкогонов отмечал принципиальное отличие в политике Горбачева и Ельцина. Последний, по его мнению, «иногда невнятно, непоследовательно, но постепенно все определеннее выступал именно за смену строя»{406}.
Еще одна важная проблема, возникающая в связи с оценкой хода и итогов перестройки, относится к характеристике стиля Горбачева-политика. Вот лишь одна, но существенная сторона, которую подчеркивает в своих мемуарах сподвижник последнего генерального секретаря ЦК КПСС В.М. Фалин. По его мнению, на каждом этапе перестройки существовали варианты решений, имелся выбор, но право на принятие решений оставалось «единолично» за Горбачевым и этим правом он не делился «ни с парламентом, ни с правительством, ни с коллегами в Политбюро ЦК партии, ни с партией как институтом». Сделавшись президентом страны, Горбачев и «вовсе вознесся над Конституцией и народной волей, выраженной в ходе общесоюзного референдума». Следовательно, «отец перестройки» в стиле и методах руководства реформами оказался не на уровне решаемых задач. Тем самым Фалин аккуратно подводит читателя к такой мысли: поскольку Горбачев правил «авторитарно», большая часть вины за последствия перестройки лежит лично на нем. «Авторитаризм» же Горбачева Фалин объяснял «спецификой властных структур и личными качествами, присущими последним руководителям СССР». В качестве дополнительного аргумента в подкрепление своей точки зрения Фалин упоминает одно интервью Горбачева, где он сказал, что использовал свой пост генерального секретаря «для реформирования партии», которая должна превратиться из коммунистической в «социал-демократическую» и разделиться на «две, три, возможно, даже на пять партий»{407}. Здесь уже прямой намек на «тщательно продуманный расчет» Горбачева, направленный на подрыв основы советской системы — Коммунистическую партию.
Сам Горбачев подает эту проблему по-иному, утверждая, что данный вопрос был предметом широкого обсуждения в партийных кругах: «Еще в годы перестройки мы хотели социал-демократизироватъ КПСС (курсив наш. — В. П.). Была подготовлена соответствующая программа к намеченному XXIX съезду. Но путч и политика Б. Ельцина, фактически запретившая КПСС, сделали его проведение невозможным»{408}.
По мнению Д.А. Волкогонова, когда Горбачев пришел к власти, Советский Союз, как витязь на распутье, стоял на «историческом перекрестке», от которого расходились три возможных пути: радикальные реформы, либеральное развитие, консервативная реставрация. Горбачев выбрал средний путь, пытаясь, согласно Волкогонову, создать модель, которая бы включала «лучшие социалистические и капиталистические элементы». Действовать Горбачеву приходилось «по ситуации», учиться было «не у кого», а отсюда «нерешительность и половинчатость» многих предпринимаемых шагов. Волкогонов подчеркивает, что перестройка вызвала «очень глубокие перемены в общественных умонастроениях», — постепенно распадались мифы о КПСС, о «преимуществах социалистического строя», «демократизме» советской системы и многие другие. На результатах перестройки, считает Волкогонов, также сказался и личностный фактор, которым он объясняет так называемый парадокс Горбачева. По его мнению, Горбачев — «это человек большого ума, но слабого характера». Поэтому, начав перестройку под лозунгом обновления социализма, реформатор «помимо своей воли и желания» через шесть лет пришел к его ликвидации{409}.
Далеко не все историки согласны с приведенной характеристикой, попытками в мягкости натуры генсека найти объяснение «политической невнятности» первого этапа перестройки. Так, А.С. Грачев ссылается на следующее мнение Е.К. Лигачева: «Нередко приходится слышать, что Горбачев — слабовольный человек. Это не так. Это кажущееся впечатление». Он также приводит реплику Горбачева, брошенную своему помощнику: «Я пойду так далеко, насколько будет нужно, и никто меня не остановит». По мнению самого Грачева, Горбачев казался нерешительным, потому что находился под давлением двух сил — консервативных (в лице правящей номенклатуры, пережившей многих реформаторов и не желавшей идти дальше «освежения» социалистического фасада) и радикальных, толкавших лидера к популистским импровизациям и ради этого активно использовавшим административный ресурс. Горбачев пытался не идти на поводу ни у той ни у другой силы, а потому «заслужил репутацию колеблющегося и нерешительного политика»{410}.
