Читаем без скачивания Утопия - Марина Дяченко

Возвращаясь в сумерках из школы, она задирала голову и смотрела на свое темное окно. Понимала всю глупость этого ритуала и все равно смотрела – ей казалось, что однажды окно окажется освещенным.

– Я тороплюсь, – говорила она коллегам и знакомым. – Меня ждут.

Коллеги и знакомые переглядывались, и Лидка в этот момент верила, что сказанное – правда, что ее действительно ждут. Она торопилась домой, поднималась на пятый этаж по узкой вонючей лестнице, входила к себе в комнату – и видела небрежно брошенный шарф, хранящий остатки мальчишечьего запаха, и две чашечки из-под кофе с засохшим узором гущи на дне.

Тогда она садилась на край дивана, смотрела в потолок и счастливо улыбалась.

Она выдумывала поводы, разрешавшие ей позвонить Максимову домой. Поводов находилось хоть отбавляй: близилась весна, а с ней и выпускные экзамены. Состояние максимовского здоровья должно было внушать педагогу серьезные опасения; Лидка несколько раз репетировала предстоящий разговор, прокручивала в уме разные его варианты. Можно позвонить из учительской, а можно из автомата. Можно позвонить вечером, когда дома будут максимовские мать и брат. А можно утром, и тогда есть шанс застать болящего в одиночестве.

Она выучила на память номер его телефона.

Но ни разу не позвонила.

К концу зимы участились болезни и среди учителей, Лидке накидали дополнительную нагрузку. Уроки шли один за другим, классы – старшая и средняя группа – сменяли друг друга в Лидкином кабинете биологии. При этом мальчишка или девчонка, усевшиеся на священное место Максимова, вызывали у нее не совсем понятное раздражение. Ей приходилось делать усилие, чтобы скрыть его.

Иногда ей приходилось сдерживать себя, чтобы без видимой причины не улыбаться во весь рот. Она чаще обычного ходила по классу, вдоль рядов, потому что скрипучий стул отзывался звуком на каждое движение и усидеть на нем бывало невмоготу.

На нее смотрели. Оглядывались на улице совершенно незнакомые мужчины. Таращили глаза старшеклассники. Как будто от нее исходило тепло. Или запах. Или невидимые волны, колебания, круги по воде.

Однажды – Максимов болел уже двадцать дней – она решилась заговорить с математичкой, обремененной классным руководством.

– Этот, Максимов… Что он себе думает, на второй год оставаться?

– Говорила с матерью, – нехотя отозвалась замученная, неухоженная женщина. – Скоро должен выйти… Вы уж, Лидия Анатольевна, дайте ему возможность догнать программу. Обидно – отличник был…

Лидка поджала губы, и сама поразилась, как удачно, как естественно сложилась на лице стервозная гримаска. Вот ведь привычка. Прирастает.

А через неделю Максимов появился в классе. Она увидела его мельком, на перемене, и долго сидела в учительской, успокаивая бьющееся сердце, удерживая разъезжающиеся к ушам губы. Дура, дура, старая дура!

Она вошла в класс минут через пять после звонка – ученики уже почти уверились, что биологичка наконец-то заболела.

Она вошла, вызвав всеобщее разочарование; она умышленно не смотрела на максимовскую парту и, только утвердившись за столом, позволила себе «заметить» новоприбывшего:

– А-а, Максимов! Ну наконец-то! Как ты себя чувствуешь?

Она сразу же пожалела об этом вопросе. Потому что теперь придется выслушивать ответ.

Максимов поднялся, и она увидела, что он похудел. И он изменился: остатки детства, неуклюжая фигура в мешковатом костюмчике, круглые щеки – все осталось в прошлом.

– Спасибо, хорошо, – сказал он тихо. – ПОЧТИ СОВСЕМ хорошо.

От этого «почти совсем» вспыхнули Лидкины уши, прикрытые, по счастью, распущенными волосами. Она нервно поправила прическу; ей казалось, что весь класс, от проницательной Антонины Дрозд до туповатого тихони Харченко, наблюдает за ней и прекрасно понимает, что происходит.

– Тебе придется догонять программу, – сказала Лидка, глядя в журнал. – Садись… У нас сегодня новая тема. Государственные заповедники и их роль в биологическом ритме живой природы…

Максимов сидел, низко опустив голову.

На перемене она то и дело выходила из учительской. Шла по коридору, то в туалет, то в библиотеку, то еще куда-то.

Он стоял перед огромным стендом и делал вид, что изучает правила внутреннего распорядка. Он стоял, не сходя с места, все двадцать минут, пока длилась перемена.

Он тоже боялся.

Он боялся, выслеживая ее после уроков. Только потом она поняла, как страшно ему было сделать этот первый шаг, а вдруг она засмеется и прогонит? Или, что вероятнее, посмотрит холодно, непонимающе: «Максимов? В чем дело?»

Она увидела его и быстро отвела взгляд. Отойдя на десяток метров, замедлила шаг.

Он двинулся следом. Как хвост.

Так они прошли несколько кварталов.

Потом Лидка ни с того ни с сего завернула в незнакомый, высокий, пропахший котами подъезд.

И долгие десять минут, пока наверху не хлопнула чья-то дверь, они стояли обнявшись, беззвучно и неподвижно.

Ее жизнь обрела смысл. Снова и, как ей казалось, теперь уже навсегда.

Очень скоро выяснилось, что Максимов фатально отстал от программы. Это при том, что у него и раньше были тройки. Лидка прекрасно знала, что думают о ней коллеги-учителя: «низвела» мальчика, чтобы срубить денежку на репетиторстве; родителям Максимова не стоило идти у стервы на поводу. А-а, у мальчика только мать…

Она возвращалась из школы, ставила чайник на плиту, принимала душ и доставала из шкафчика флакон дорогих, безумно дорогих для скромной учительницы духов.

И ждала – обычно не дольше получаса.

Сперва в коридоре раздавались шаги, но она сдерживала себя, не бежала, сломя голову, навстречу, а дожидалась, пока в прихожей вежливо тренькнет звонок.

…Невозможно встречаться каждый день. Тут и еж заподозрит неладное. Максимов приходил к ней по понедельникам, средам и пятницам, но она ждала его каждый день, и очень часто не зря ждала, потому что то и дело оказывалось, что он забыл тетрадь, или не понял задания, или еще что-нибудь.

И у нее почти никогда не хватало сил его выгнать.

– …Ты считаешь, что так и должно быть? Выработка условного рефлекса на прохождение Ворот? Что ради этого надо было превратить страну в дрессированное стадо?

– Не знаю… А какой может быть другой путь?

– Но ведь выживали и так! Много лет выживали! Твои родители, ты сама, мои родители, брат, да все…

– Все… Те, кого ты видишь, действительно выжили. А тех, кто остался ТАМ, ты не видишь. Мою сестру Яну, например…

– Извини…

– Артемка, дело даже не в том, сколько НАС останется лежать на подступах к Воротам. Дело в том, что если раздавят даже кого-то одного… затопчут, смешают с землей…

– Понимаю. Не продолжай. Но ведь нас топчут уже сейчас! Мы УЖЕ затоптанные, Лида. Еще не настал апокалипсис, а мы – уже…

Они лежали, обнявшись. В комнате стояла темнота, только время от времени по потолку проплывали отсветы далеких фар.

– Нет. Мы не растоптанные. И никому не дадим себя топтать. Мы только сделаем вид…

Он усмехнулся холодно, как умудренный жизнью человек лет сорока. Она не видела его улыбки, но почуяла ее и притихла.

– Так не получится, Лида. Ни у кого. Мой отец… Я не хотел говорить тебе, но он не просто умер. Его отправили на общественно-полезные… оттуда забрали в клинику… и прислали справку, что он… скончался от инсульта. И тот человек из его газеты, которого забрали одновременно с ним… его жене тоже пришло… от инсульта… Они их убили. Они убивают. Они будут убивать больше. Потому что иначе не удержишь, одних заверений в том, что это надо, одних экскурсий в морг… мало. Уже мало. Мы думаем, что мы самые умные… Что мы прикинемся покорными, и ничего. Но у меня уже сил нету. Таких, как Тонька Дрозд и ее папаша… Им нравится, когда мы – грязь. Лида, я не могу больше. Я не могу…

По серому потолку снова прошло белое сияние. Свет отразился в глазах лежащего рядом юноши, широко открытых и влажных.

Она обняла его. Накрыла собой.

– Артемка… У меня никого нет, кроме тебя. Послушай… Держись. Все пройдет. Пройдет мрыга, все образуется, успокоится эта истерия… И я вернусь в науку. И ты будешь со мной. Поступишь в универ… Летом мы будем ездить в экспедиции. Зимой и осенью – обрабатывать данные, писать статьи… Я раздобуду допуск. Я смогу. Я просто струсила тогда, отказалась… а мы поймем.

– Природу Ворот? – спросил он шепотом.

– Да! – согласилась она радостно. – Мы… мы наладим промышленное изготовление этих самых Ворот, люди будут ставить их сами, как сейчас ставят муляжи. Мы не будем зависеть ни от чего…

– Это не решение задачи, – тихо сказал Максимов. – Это все равно, что в лабиринте для крысы сделать сто дополнительных выходов.

По стеклу медленно, деликатно застучал дождь. Потом все быстрее и быстрее. Потом забарабанил.