— Вот ты, какая, Зоя, — начало уже впечатлило. Однако ясности… — Проходи ближе, садись. У меня после дороги ноги затекли. Я их, с твоего позволения… — и чем-то там «б-бульк» под огромным письменным столом. — Чего встала то?! — еще один «пендель».
Я и — отмерла. От немыслимо красных в золотых узорах стен (это, после тошнотного то розового), невыносимо терпких благовоний (после навязчивой приторности) и странно-красивой женщины. Это я, как художница сейчас попыталась (сработал рефлекс). Ведь, если лицо здешней хозяйки «разбирать по частям»: нос картошкой, губы капризно тонкие, глаза — слишком близко. Хотя, при полном «комплекте»… В общем, «подмалёвок весьма удачно доработан». И даже, гладко зачесанные назад темные волосы (напомнившие мне Сусанну), которые оголили, высокие по-мужски залысины, общей картины не портили. Наоборот, предавали ей какое-то «осмысленное величие», в разы увеличив лоб. Что же касается возраста, то и здесь… от тридцати пяти и до… хоб его…
— Куда мне можно… присесть? — замерла уже сбоку от могучего стола.
Монна Фелиса грациозно ткнула пальцем в низкую банкетку рядом:
— Сюда, — и новый изучающий взгляд… Да чтоб их, эти местные платья — и «формы» свои спрятать некуда. — Отчего так волнуешься?
— Я?.. За свою судьбу переживаю. Это ведь здесь — нормально?
— Ну-у, — откинулась дама в кресле и, выдержав паузу, сцепила перед собой, водруженные на боковины руки. — Нормально… И какой ты видишь свою здесь судьбу?
— Пока, в розовых тонах. Может быть, вы мне ее «дорисуете»?
— Дорисую? — усмехнулась монна Фелиса. — А почему бы и нет? Только, для начала, расскажи мне о себе.
— Для начала, о чем? — уточнила и я, в свою очередь.
— Да, откуда ты? — б-бульк.
Я тут же скосилась вниз — на погруженные во внушительную фарфоровую вазу дамские ступни… Ну, надо же, какой «стиль»? А груши с яблоками у нее в чем тогда лежат? В ажурном золоте?
— Я… с северного побережья, — и вновь вперилась ей в глаза. Та, напротив, собственные отвела:
— С северного?.. М-м. Берега, омываемые лазурным Морем радуг. А там сейчас, наверное, не такая нестерпимая жара, — произнесла, даже со вздохом. — Как я жару не люблю… Скажи, Зоя: правду говорят, будто у вас кипарисы выше?
Ну, ничего себе — поворот в беседе:
— Не знаю, монна Фелиса. Я здешние оценить по высоте не успела.
— Да что ты?.. А розы? Я слышала, в одном из прибрежных заповедников с вашей стороны вывели новый сорт — «Ночная красавица». Синие, как камень палатум. Интересно: правда или нет?
— Не знаю. Мне розы не нравятся.
— Неужели? — и вполне искреннее изумление. — А какие цветы тебе нравятся?
— Луговые. В них больше жизни.
— Больше жизни?
— Ну да. Их ведь не поливают каждый день и от сорняков не полют. А они все равно растут. Особенно, маки и тюльпаны. А еще…
— О-ох… Мои ноги, — вдруг, скривилась дама. — Зоя, ты умеешь ступни массировать? — и опять: б-бульк, бульк.
— Не-ет, — вконец ошарашено выдала я.
— Очень жаль… Эта нестерпимая жара и эта ужасная… дорога, — будто задумалась она. — Тогда, знаешь что?.. Иди.
— Куда?
— Назад, к себе.
— А как же…
— Твоя дальнейшая здесь судьба?.. Я ее обязательно решу. Только, дай мне время подумать… Иди, Зоя! — и потянулась рукой к колокольчику на столе…
Ну, я и пошла… Впереди. Пыхтящая от любопытства Марит — сзади. И как она до двери нашей не лопнула?
— Монна Зоя, ну что?
Я же в ответ, лишь скривилась:
— Не знаю.
— Не знаете?.. Так, о чем вы с ней говорили?
— О чем? О кипарисах, цветах, жаре и…
— И-и?
— И… Марит, погоди… — и шлепнулась на кровать…
Нелепость какая-то… Несуразность. Полное отсутствие смысла… Но, ведь, он обязательно должен быть… Моя натренированная зрительная память со странной навязчивостью, возвращалась к этой несчастной вазе. Используемой с явным презреньем… Широкая, как супница, белая ваза, с волнами загнутыми краями… Очень тонкий глянцевый фарфор. А на нем… Что там, сбоку на нем?.. Клеймо мастерской. Ба-бах!!!.. Ну ты, Зоя, и дура! Хотя, теперь я уверена — именно «дурость» меня и спасла…
Когда мне стукнуло тринадцать девических лет, многие мои сверстницы уже вовсю вертели романы. Мужская ж гимназия — только улицу перейди. Находились кавалеры и мне. Да только, ненадолго: часть сразу «выбраковывал» Арс, остальных — я сама, совсем не теми страстями живущая. Но, однажды вышел один инцидент — рядом, в магнолиевой аллейке. Там много тенистых мест, в которых можно просто после занятий болтать. Ну, мы с одноклассницей и болтали. Пока к нам на скамейку не подсели два смельчака в «соседских» гимназических кителях. Скоро завязалась беседа. Да хотя, какие там разговоры, если ухаживающей стороне — ровно по столько, по сколько и нам? Но, в тот день просто «погодной темой» не обошлось:
— А скажи-ка нам, Зоя, что такое: «менархе»[29]? — и шеи навытяжку оба. Видно, вопрос и в правду, важен.
Я в ответ так же важно напыжилась (не хотелось в грязь лицом ударять, раз такой поворот с «погоды»), но воссоздать из «дырявого» гимназического курса данное слово так и не смогла. А вот моя одноклассница, отчего то, вмиг заалелась.
— Я не знаю. Пира, а ты? — и на нее — полный надежды взгляд.
— Нет… Понятия не имею.
— А-а, ну, ладно. Мы тогда… до свиданья, — и в полном разочаровании отчалили…
Что такое «менархе» я, все-таки, после, узнала. Правда, от озадаченной Люсы. А вот «любознаты», еще чуть позже узнали, что такое «двойной подсвет». Правда, от злющего Арса. И вообще, к чему это всё?.. К моему полнейшему невниманью и незнанью многих житейских вещей. Значит, дурость, она, иногда… выручает.
Как и теперь. Когда я с большим опозданьем, наконец, сопоставила два овальных клейма: на белой недавней вазе и том блюде, с которого мы с Виторио уплетали бананы… «А какое у вас „дело“?.. Фарфоровое, Зоя. У Вито своя большая мастерская в Диганте. Там делают очень тонкий красивый фарфор…» Мама моя… Она ж меня, едва ли ни носом в это их «дело» совала. Но, вот, зачем?..
— Монна Зоя, вы меня не пугайте.
— Что… Марит?
— У вас сейчас сделалось такое лицо.
— Угу… А скажи мне: твоя хозяйка, монна Фелиса, она — очень умная?
— Моя хозяйка? — непонимающе хлопнула та глазами. — Да, очень. Иначе б не смогла с такой, как ее… репутацией заведенья так долго им управлять. И с властями дружить.
— И долги не прощать.
— Какие «долги»? Это вы — про свой сюда?
— Не знаю, Марит. Только… — хмуро уставилась я в темень за окном. — У меня, вдруг, такое чувство возникло, будто к местным каменным заборам еще и потолок прирос. Из этих хобьих розовых роз…
