как птицу в небо. Никто не причинит вам вреда…
В последнюю секунду я все же замечаю его выпад и бросаюсь в сторону, сметая со столешницы целый ворох исписанных листов.
Задыхаясь, смотрю доктору прямо в глаза. Он выше меня, он сильнее. Дверь заперта. Что же делать?
– Что же вы, Магдалена, – с легкой укоризной говорит Виктор Лозинский. Его зализанные волосы растрепались. – Если будете упрямиться, то заниматься вами буду не я, а полиция. Я лишь хочу вас защитить.
И это говорит мне мерзавец, который наблюдал, как я сплю?! Я рывком тяну на себя гобелен, на котором стоит граммофон, и тот с хрипом летит под ноги доктору. Тот спотыкается, и вся его угловатая, как циркуль, фигура валится на пол. Я прыжком оказываюсь у дверцы, ведущей в тайный коридор, потому что теперь это мой единственный выход. Доктор барахтается в складках гобелена, но тянется следом. Я почти скрываюсь в коридоре в ту секунду, когда дубовая дверь всем своим весом обрушивается на мою руку. Я слышу тихий треск и собственный вопль.
Перед глазами все белеет, будто я смотрела на солнце. Боль пронзает каждую кость в моем теле, отзывается в каждом нерве, проходит током до кончиков ногтей и волос. Я падаю внутрь коридора.
Черт, я не могу вот так лежать, я должна спасаться. С трудом я поднимаюсь на ноги и пытаюсь убраться подальше от кабинета доктора. Коридор все так же ярко освещен – мне негде спрятаться.
Я еле переставляю ноги. Перед глазами плывут стены, лампы. Когда я оборачиваюсь – доктора еще нет.
Мне удается пройти еще десять шагов, цепляясь за стену и ежесекундно замирая от страшной боли в руке. Доктора все еще нет.
Он пошел за подмогой?
Мадонна, дай мне сил! В последний раз.
Я должна бежать прочь, но не могу.
Руку жжет раскаленным свинцом, я не могу и пальцем пошевелить – сломана. Глаза почти не видят, ослепленные слезами и болью, но я знаю, что мне нужно вперед, вперед, вперед, как можно дальше от доктора.
Я потеряла Касин дневник. Но сейчас не до него – живой бы остаться. Но теперь я все расскажу пану следователю! Только бы вырваться.
За спиной вдруг стучат подошвы доктора. Он выкрикивает мне что‑то в спину, будто его слова способны убедить меня отдаться ему на милость, позволить и дальше лепить из моего сознания все, что ему вздумается.
«Он перлы, и радость, и счастье сулит».
Оборачиваюсь и вижу, как что‑то блестит в его руке. Скальпель?
Сбегаю вниз по каким‑то ступеням. Как я могла не заметить их раньше? Лестница ведет в подвал. Здесь жарко, как в аду, – это все из-за котельной. Я помню, как чуть не испеклась в одной из здешних каморок. Значит, здесь должен быть человек, который занимается котлом.
– Помогите! – кричу я первое, что приходит в голову. – Убивают!
Но прежде чем понять, что откликаться некому, я падаю на каменный пол, придавленная телом доктора. Едва он приподнимается на руках, я кошкой перекатываюсь на спину и здоровой рукой вцепляюсь ему в лицо. Кажется, я визжу. Горло саднит, как исцарапанное лезвием. Он отшатывается, но одной рукой удерживает меня на полу. В другой руке поблескивает шприц, полный желтоватой жидкости. Капля сочится из иглы, как яд из хвоста скорпиона.
Я кричу изо всех сил. Ну пожалуйста, пусть хоть кто‑то услышит! Умоляю!
Шприц устремляется к моей шее, я отбиваю его рукой, и он выскальзывает из пальцев доктора, с печальным звоном катится по камням.
– Ты! Ты, – ревет доктор, отбиваясь от моих хаотичных ударов. Я пытаюсь выскользнуть из-под него, вывернуться, уползти, но он легко подавляет мое сопротивление.
Боль в сломанной руке мешает мне связно думать, дурнота то и дело приглашает оставить борьбу, погрузиться во мрак. Мои покойницы с любопытством смотрят, как пальцы Виктора Лозинского смыкаются на моей шее. Прямо поверх синяков, которые остались от моих собственных ладоней. Кася разочарованно качает головой в крапивном венке.
– Легкая асфиксия, чтобы не повредить мозг… Ты уснешь, только уснешь…
Мрак нежно обволакивает меня, и в какой‑то миг в этом мире остаются только перекошенное лицо Виктора Лозинского и паучьи глаза моих покойниц, моих сестер-ведьм. Свет меркнет, стремительно сжимаясь в крохотную точку.
И тут я чувствую кончиками пальцев прохладную гладкость стеклянного цилиндра. Из последних сил обхватываю его здоровой рукой и взмахиваю ею. Пусть это будет и последнее, что я сделаю в этой жизни.
Прошла секунда, две, три – и вздох! Руки, душившие меня, ослабли. С жутким раздирающим мякоть кашлем я втягиваю в себя глоток воздуха, и еще один, и еще.
Доктор повалился на меня, но больше не пытался убить. Он вообще ничего не делал, и его белобрысые волосы лезли мне в глаза и рот. От них пахло одеколоном и парикмахерской помадой.
Я отталкиваюсь здоровой рукой от его плеча, от камней подвального пола, коленями от тела своего обидчика.
Что с ним такое? Надо бежать, пока не очнулся. Но едва я выбираюсь из-под обмякшего доктора, как становится понятно – он не очнется.
Рука болтается плетью, когда я наклоняюсь пониже, чтобы рассмотреть, что натворила. Из головы пана доктора торчит отливающий золотистым лекарством шприц. Он полный, мне не хватило бы ловкости надавить на стальной поршень. Вот только игла этого шприца по самое основание вошла в тоненькую височную кость. Прямо в мозг.
– Черт, черт, черт!
Я отворачиваюсь и иду прочь от тела. Мои покойницы провожают меня взглядами. Плевать. Пусть думают что хотят.
Неверные ноги несут меня все дальше, и через какое‑ то время я оказываюсь на хорошо освещенной лестнице, ведущей к прихожей. Я почти вползаю по ступеням, прижимая к груди распухшую руку. Кожа на ней натянулась, как на барабане, того и гляди лопнет. Пальцами не пошевелить, и они висят чуть подобранные, как лапки мертвого насекомого.
Я доползаю до верхней ступени и падаю на паркет. По моему лицу текут такие горячие слезы, что кажется, они способны прожечь кожу до мяса. Сгибаю ноги, сжимаюсь в комочек, будто так миру сложнее будет обидеть меня.
Через некоторое время – я уже потеряла ему счет – меня находят. Несколько рук тормошат меня за плечи, слепо хватают за место перелома, отчего я надрывно кричу. Меня ненадолго оставляют в покое, но вскоре приходит новый голос. Он спрашивает меня, где доктор. И я отвечаю. Мне нечего скрывать.
Рук и голосов становится то меньше, то больше, вокруг вертится безумный калейдоскоп: потолок, дубовые стены, фотографии выпускниц, хрипящие полночь старые часы и снова потолок.
Руки повсюду, голоса выкрикивают имена. Мое. Девочек. Нашего губителя. Повторяя их, как молитву, я погружаюсь в ничто.
2 ноября 1925 г.
Рассвет целует меня в пересохшие губы, проводит пером по ресницам, отводит волосы с лица. Открываю глаза с предчувствием чего‑то удивительного, и мне требуется целая минута, чтобы осознать реальное положение дел.
Я в лазарете. Привязана к кровати жгутами из тряпья: руки, в том числе и сломанная, примотаны за запястья к изголовью, а ноги за щиколотки – к металлическому изножью. Я пробую пошевелиться – не выходит. Подняв глаза, я вижу, что моя несчастная левая рука уже густо-фиолетового оттенка и похожа на раздутый баклажан. От этого зрелища мне становится совсем дурно, так что я заставляю себя отвести взгляд.
Итак, я убила человека. Но я сделала это защищаясь! Он душил меня, он был сильнее меня. На шее должны были остаться следы его пальцев, а в кабинете – груды бумаг, говорящие о его изощренных
