Неважно! Люба прищурилась, прицелилась. Крупная седеющая голова Сигурда Яновского видна была отчетливо, как пламенем прорисованная. Он смотрел на Клауса с Бернхардом и жизнерадостно хохотал. Палец коснулся спускового крючка… И тут она почувствовала, что какой-то непонятный и сильный рывок сшибает ее с чурбаков, валит на землю!
Это было так неожиданно, что она чуть не вскрикнула – лишь ненависть и воля заставили ее не разомкнуть губ.
Не только сама она слетела на землю – штуцер тоже вырвался у нее из рук. Но не выстрелил и даже не упал; Люба не услышала никакого звука.
Просто она стояла теперь неподвижно и не могла даже руками шевельнуть, потому что кто-то крепко держал ее руки и плечи, обхватывая сзади.
Но вся Любина оторопь длилась ровно мгновение. Потом она ударила назад локтями и яростно рванулась вперед.
– Ты что?! – Непонятно, отчего сорвался у нее голос, но она не прокричала эти слова и даже не проговорила, а едва слышно просипела. – Пусти-и!..
– Жаннетта, стой! – услышала она. – Да стой же, тебе говорю, Люблюха!
Держащий Любу человек не разомкнул рук, а встряхнул ее так сильно, что у нее клацнули зубы. Но не это заставило ее замереть в его руках.
Откуда он знает ее имя, дурацкое ее двойное имя, откуда мог здесь взяться человек, который это знает?!
– Ты… кто?.. – этим своим неожиданно осипшим голосом пробормотала она.
Ей хотелось обернуться, но он по-прежнему держал ее так, что она и пошевеиться не могла.
– Ну-ка, пошли!
Он отпустил одну ее руку, но только для того, чтобы резко дернуть за другую и потащить Любу за собой. Если бы она не была так ошеломлена всем происшедшим, то, может, как раз сейчас и вырвалась бы. Но она вот именно и ошеломлена была, и подавлена, и совершенно уничтожена.
Да как же это, что же это вдруг, почему?!
Он тащил ее вниз по склону, начинавшемуся за домом. Она чуть не падала, цепляясь ногами за древесные корни, выступающие на поверхность земли, за скальные жилы и одиночные камни, она съезжала по осыпям и по сухим иглам… Она не понимала, какая сила ее несет, заставляет подчиняться этому неожиданному человеку!
Неизвестно, сколько она мчалась бы вслед его силе, если бы спуск с горы не сменился подъемом; весь Берггартен состоял из перемежающихся гор и лощин. Тут Люба наконец поняла, что сила-то, влекущая ее, физически совсем не велика. Она остановилась и вырвала руку.
– Пусти! – повторила она уже не осипло, хотя и задыхаясь. – Пошел ты!.. Кто ты?!
– Люба! – Он тоже остановился. – Ты что такое надумала?
– Не твое дело! – яростно закричала она. – Кто ты вообще такой, а?! Говори!
Стояла кромешная тьма, его было не разглядеть, она не знала, кто он, но ненавидела его в эту минуту едва ли не больше, чем Сигурда Яновского. Как он смел ей помешать?!
– Ты меня вряд ли помнишь. – Его голос звучал совершенно спокойно. – Или помнишь все же? Как в Шахматово ездили, помнишь? Я с Сашей Иваровской тогда к вам в Кофельцы приезжал.
Мозг ее был сейчас так воспален, что все необходимое отыскивалось в памяти мгновенно. И день, про который он говорил, она вспомнила сразу, и его самого вспомнила!
Да, ездили они в Шахматово, и был с ними этот кавалер – она тогда так и назвала его про себя с насмешкой, кавалер де Грие, – и пели они с Сашкой про стежки-дорожки, и она, Люба, даже, кажется, растрогалась от того, с какой пронзительной красотою звучали их голоса… Но что ей до этого теперь?
– Господи-и!.. – зажмурившись, чтобы хоть как-то сдержать слезы, простонала она. – Да откуда ж ты взялся на мою голову, кто ж тебя прислал?!
И, не в силах больше сдерживать ни слез, ни отчаяния, она заколотила его в грудь кулаками, и горькие рыдания вырывались при этом из ее груди.
Глава 9
Фамилия у Сани была знатная – Остерман-Серебряный.
Схожая была у знаменитого графа Остермана-Толстого, но тот был генерал от инфантерии и герой первой Отечественной войны – с Наполеоном, а Санин дед даже во вторую Отечественную войну не смог повоевать, потому что в первый ее день был арестован вместе с родителями и – уже отдельно от них – отправлен из Москвы на Колыму по случаю немецкой фамилии. Он-то и был Остерман и действительно был немец, хотя его семья и обрусела за жизни двух поколений, прошедшие в Москве. Так что поступили с ним логично. В логике тогдашней власти, разумеется.
Дед был рассудителен и умел понимать логику любых событий.
– К тому же на судьбу грех жаловаться, – объяснял он впоследствии своему единственному внуку Сане. – В лагере я встретил много талантливых и просто порядочных людей, которые определили все мое дальнейшее развитие, умственное и нравственное. А главное, именно там я встретил твою бабушку.
Серебряная – это была фамилия бабушки. Поженившись, они с дедом решили свои фамилии объединить, так как полагали, что у каждого из них есть повод гордиться своими предками, и желали дать своим детям вдвое больший зримый повод для гордости. Жениху было в то время девятнадцать лет, а невесте восемнадцать.
Уже позже, изучая восточную философию, дед понял, что, судя по всему течению их с Машей жизни, предки сделали им обоим огромную любезность, не испортив карму какими-нибудь недостойными поступками.
Но восточная философия была далеко впереди, а выйдя из лагерей в связи со смертью Сталина, Александр Дмитриевич Остерман-Серебряный намеревался посвятить себя какой-нибудь более практической деятельности, так как его жена была на сносях и он считал, что сейчас не время для его личных духовных удовольствий.
Мария Вадимовна освободилась из лагеря несколько раньше, но с Колымы не уехала, так как считала своим долгом находиться рядом с супругом, пусть и через колючую проволоку. Да и не по долгу, а по душе желала она рядом с ним находиться.
Роды у нее начались в поезде, которым семейство следовало в город Ярославль, где ему определено было жить. Ярославль и записали сыну Мите в качестве места рождения, потому что советскому ребенку было положено рождаться не где попало, а по месту прописки родителей, тем более если таковое место, как в случае Остерманов-Серебряных, было назначено организацией, с которой не принято было спорить.
В Ярославле они и прожили всю жизнь. Александр Дмитриевич работал механиком на судостроительном заводе, Мария Вадимовна окончила педучилище – в институт ее из-за особенностей анкеты не приняли – и стала учительницей младших классов.
Возможно, биографии их предков предопределяли для них нечто большее, но они своим жизненным путем были довольны. Подлостей не делали даже в лагерных обстоятельствах, которые очень сильно располагали к подлостям, выйдя из лагеря, не спились и не растеклись по поверхности жизни бесформенной лужей, сына вырастили порядочным человеком, выучили на геолога – чем же быть недовольными?
