том, что, по его мнению, граф думал в тот момент, когда душа его расставалась с телом. Он истолковывал каждое движение, каждое изменение в лице умирающего, которое якобы заметил, и умел извлечь из этого что-нибудь лестное для графини. То он утверждал, будто в миг, когда жизнь и смерть еще боролись в нем, перед глазами героя витал дивный образ Ютты; то обнаруживал желание, чтобы отлетающая душа его увидела неподражаемую красоту ее благородного страдания и ощутила блаженство, незримо осушая поцелуями ее прекрасные слезы на очаровательных щечках, то превозносил счастье рыцаря, со славой павшего на поле боя и оплакиваемого такими чудными глазами. Он даже осмеливался иногда заявлять, что сам не колеблясь отдал бы жизнь за единую столь драгоценную слезу.
Сначала, когда горе было еще свежо, графиня обращала мало внимания на эти речи, потом стала находить в них невинное удовольствие, и, наконец, лесть пажа стала ей так приятна, что она старалась усилить свои чары, наряжаясь с особой тщательностью и, казалось, намеренно поощряя его к новым панегирикам. Правда, она по-прежнему в горьких причитаниях призывала смерть иссушить ее прекрасное тело; но даже у ненавистной разрушительницы всех земных прелестей не хватило жестокости оказать графине эту печальную услугу.
Ее тоскующие глаза так дивно гармонировали с нежно-розовыми щеками, а белоснежная, как у лебедя, грудь так мило оттенялась черным траурным платьем, что от всего ее существа исходило непреодолимое очарование, ибо, по мнению знатоков, красота в полутени чарует сильнее, чем при ярком свете. Пылкий Ирвин был бы слепым или не был бы пажом, если бы оставался нечувствительным ко всем этим прелестям. Подобно мотыльку, он полагал, что каждый цветок растет только для него, не задумываясь о том, взлелеян ли этот цветок на клумбе за оградой, или расцвел на открытом лугу, и считал, что он на своих радужных крылышках перелетит через любую ограду, любую стену. Положение, правда, обязывало его к почтительности и заставляло скрывать любовь, но он так краснел, когда глаза ее встречались с его глазами, так стремился по малейшему намеку отгадать ее малейшее желание и поспешно выполнить его, так желал в беседах с нею всегда говорить ей только приятное, что легко было заметить: эта необычная преданность госпоже вызвана не только похвальным усердием, но и другими причинами, и графиня, с присущей ее полу проницательностью в сердечных делах, без труда догадалась о тайне Ирвина. Такое открытие отнюдь не было ей неприятно. Напротив, она даже решила поддерживать эту молчаливую игру, не допуская его до словесного объяснения, и дать невинное развлечение своему сердцу, ибо не может молодая вдова как горлица вечно ворковать и сетовать об утрате супруга. Однако искра любви, зароненная в сердце графини, нашла здесь так много пищи, что скоро разгорелась ярким пламенем. Вскоре хитрый Ирвин с тайной радостью стал замечать нежные взгляды своей повелительницы, и то, о чем он прежде не смел и мечтать, стало казаться ему достижимым. Ему, как пажу, льстила дерзкая надежда стать в будущем супругом своей госпожи. Чувство первой любви так подстегнуло его алчущее сердце, что он решил смелее добиваться своего счастья.
Однажды, когда он сопровождал графиню к мавзолею, беседуя с нею о нежных чувствах вообще, он понял по ее взгляду и выражению лица, что она подразумевала под этими философскими рассуждениями, и перешел к теме, заранее им подготовленной.
— Благородная госпожа, — начал он свою речь, — человек не должен всю жизнь оставаться на одном месте, ибо всему свое время. Я все здраво обдумал и прошу отпустить меня с миром, ибо полагаю, что настало время, по примеру предков моих, взяться за оружие, поскольку я давно уже истоптал детские башмаки и не подобает мне более носить шлейф за дамой.
— Ах, мой добрый Ирвин, — возразила графиня, — как это вдруг пришла тебе в голову мысль оставить службу у меня? Или ты можешь пожаловаться на дурное обхождение? Не я ли выказывала тебе, своему слуге, любовь и благосклонность, как подобает добрым господам? Скажи, что гонит тебя отсюда? Что побуждает расстаться со мной?
Ирвин
Ах, и сам я не пойму,
В чем причина тяжких мук,
Грудь мне гложет тоска,
И душа как в тисках.
Вдаль я должен идти,
Поля и долы перейти,
Хоть не в странствиях свой
Обрету я покой —
Сердце счастливо здесь
В Халлермюнде.
Муки доброго Ирвина весьма растрогали графиню, хотя в глубине души она почувствовала скорее радость, чем сострадание к его переживаниям. Желая вызвать его на откровенность, она продолжала допытываться,
— Что же тревожит тебя? Жажда славы или рыцарских почестей? Или тебе наскучило однообразное времяпрепровождение в обществе вдовы? А может, тебя влечет юношеский задор? Или искра обманчивой страсти воспламенила твою грудь, терзая и внушая тебе робость? Скажи мне, не таясь, какая буря бушует в душе твоей?
Он
Так знайте! Сил уж нет
Носить ливрею мне.
Я долго жизнь слуги влачу —
Стать господином я хочу!
Что мне благоуханье роз
И сладость виноградных лоз!
Что пользы мне от благ земных —
Мне недоступна прелесть их.
Графиня прекрасно поняла смысл этих слов и догадалась, какие надежды и помыслы зреют в груди Ирвина, который не осмеливался, будучи Ганимедом[160] при своей госпоже, высказаться более ясно. Она хотела поддержать эти надежды, не преступая при этом законов благопристойности. Поэтому первое она отразила на своем лице, а второе высказала в речах. Смущенно потупив глаза и теребя бант у пояса, она, слегка покраснев, произнесла:
— Роза цветет, не заботясь о том, кто украсит ею грудь свою, и виноград зреет, не зная, кто будет им лакомиться. Им достаточно услаждать обоняние и ласкать взор. Разумного человека радует их вид, но он, хотя и восхищается, проходит мимо; неразумный же протягивает руку, чтобы достать гроздь, до которой ему не дотянуться, или сорвать розу, чьи шипы больно ранят его.
Эта аллегорическая сентенция в устах прелестной вдовы принесла нетерпеливому Ирвину меньше утешения, чем перемена в выражении ее лица. Дерзкий паж молчал, вздыхал и печально смотрел себе под ноги, а его госпоже было угодно подражать этой красноречивой пантомиме. Однако через несколько дней юноша полностью снарядился в путь. Графиня велела выдать ему вооружение и подарила любимого коня своего покойного супруга. Юный Ирвин вскочил на седло и в самом бодром настроении отправился в свое первое рыцарское странствие.
