Читаем без скачивания Игра страсти - Ежи Косински

Шумное дыхание девушки заглушал скрип зубов и стон, вырывавшийся из закрытого рта с нижней губой, плотно прижатой к верхней словно для того, чтобы скрыть шрам. Подложив ладони под ягодицы, он привлекал ее к себе, проникая в нее все глубже и с каждым движением касался матки. Раскинув плечи в стороны, Ванесса прижималась к нему и, подняв руки, впивалась пальцами в дерево, и, несмотря на то что тело ее было как бы рассечено надвое, ждала, когда он проникнет в нее еще глубже.

Почувствовав горячую струйку на ляжке, он понял, что это ее кровь. Но он не отрывал глаз от ее лица. Слияние с телом, которое стало принадлежать ему, стало той гаванью, куда непрестанно входил и откуда выходил его корабль, внушило ему мысль, что каждое его движение не привязывает его к ней, а позволяет ей устремиться к своим собственным берегам.

Двигаясь внутри нее, он вспоминал Ванессу такой, какой ее узнал впервые — стройную девочку, сидевшую верхом на лошади рядом с ним, с ее бедрами и формой грудей, характерным изгибом колена, в которые он впивался своим взглядом. При каждом движении лошади между ней и седлом возникал просвет. Он смотрел сейчас на нее и думал о том времени, когда жизнь без нее станет для него скучным существованием, когда он превратится лишь в свидетеля этой жизни, перестав быть ее хозяином. Кровь, испачкавшая ему бедра, явилась бесспорным доказательством того, что он стал первым ее мужчиной.

Казалось, что Ванесса где-то далеко от него, лицо ее было искажено, зубовный скрежет стал громче, кулаки сжались. Как бы подчиняясь инстинкту — для того чтобы освободиться не то от нее, не то от себя, — он приподнял свое тело и опустил руку, щупая ее плоть, раздвигая ее. От этого прикосновения девушка застонала, и он, убрав руку, снова вонзился в нее. Матка ее сжалась, и Ванесса отпрянула от него. Охваченная оргазмом, она всем телом ударялась о дерево, закрыв руками глаза, раскрыв рот, разорванный стоном. Шрам на ее лице стал заметней, словно не желая более прятаться; соски грудей, которые он тискал пальцами, стали твердыми от желания, испачканные кровью ноги перестали сжимать его бедра.

Подложив ей под голову руки, лежа между ее ногами, он навалился на нее грудью. Содрогающиеся ноги ее лежали у него на плечах. Он видел, что при каждом его толчке из нее течет кровь. Внезапно охваченный непонятным желанием, он извлек из нее окровавленный член и провел им по ее лицу, оставив на нем алую полосу. Он повторил операцию несколько раз, погружая в нее и вынимая свой член, залитый кровью, после чего мазал им ее лоб, щеки, рот, шрам. Затем, прижавшись лицом к ее лицу, принялся слизывать кровь с ее лба, щек и шеи и засовывая ей в рот окровавленный язык. Он ласкал ей губы, целовал их, Ванесса возвращала ему поцелуи, вкушая кровь, исторгнутую из ее собственной утробы. Девушка принялась извиваться под ним, выпучив глаза, с трудом сдерживая крик. Он снова проник в нее, и каждое его движение разрывало ее надвое, заставляя ее содрогаться в порывах страсти.

Он был потрясен зрелищем ее тела. Не в силах утолить свою жажду, он прижался губами к холму Венеры, где только что побывал его член, и всунул туда свой трепетный язык, прилагая все усилия к тому, чтобы собрать каждую каплю того, что некогда принадлежало ей.

Вбирая ее в себя и отдавая, проникая в нее, пуская внутри нее корни, он не оставлял ее до тех пор, пока она не обессилела, перестала чувствовать и думать, хотя тело ее продолжало требовать свое.

Это была вершина, с которой она упала. Чтобы вновь поставить Ванессу на ноги, заставить ее почувствовать себя свободной от всяческих пут, остаться неоскверненной, он встал над ней на колени и застыл в этой позе в пространстве, которое их разделяло, закинув руки за спину и выпрямившись, приблизил головку члена к ее лицу, готовый провести им по ее щекам, губам, подбородку, шее. Она приняла его, стремясь закрепить свою власть над ним, лишить его свободы, заставить его поддаться потребностям плоти и тем самым доказать, что когда он с ней, то, как и она, бессилен против эмоций. По-прежнему держа руки за спиной, он стал медленно входить в нее, усиливая напор, раскачиваясь из стороны в сторону, затем вонзился вглубь, заполняя ее, разбухая внутри нее. Откинув голову назад, она ловила ртом воздух, но, став свободной, предпочла удержать его. Пытаясь проглотить слюну, она, открыв глаза, забарабанила ногами по скамье. Ее поднятые, как бы в жесте самозащиты, руки повисли в воздухе, не желая ни начинать наступление, ни сдаваться. Закрыв глаза и уронив руки, она отступила, сделав глубокий вдох, затем молча прильнула к нему, не испытывая ничего, кроме их совместной потребности. Барабанная дробь утихла, отдавшись эхом в их крохотной деревянной хижине.

Фабиан взглянул на лицо девушки. Когда-то она ждала, что он вернется; больше она ждать его не будет. Для нее время ожидания прошло, событие, которое рано или поздно должно было случиться, случилось. Наконец она освободилась от него, освободилась от себя.

В конце осени Фабиан вновь оказался в пути. Он ездил из одной конюшни в другую, читал лекции и все время искал работу. Сделав крюк по дороге в Массачусетс, он заехал в Нью-Йорк, чтобы посетить Национальную конную выставку в помещении Мэдисон Сквер Гарден — важное событие, происходившее раз в год, куда съезжались конники со всего мира.

Хотя выставка работала почти неделю, Фабиану было любопытно понаблюдать за оставшимися номерами программы. Была и еще одна причина: во время их последней встречи Ванесса сказала, что Капитан Ахав, жеребец, подарок ее отца, был допущен к участию к международным состязаниям на Кубок Стэнхоупа в классе крупных лошадей. Предстояли соревнования по преодолению барьеров, результат которых зависел от подготовки лошади, ее силы и выносливости при преодолении ряда больших препятствий. Приз — серебряный кубок и значительная денежная сумма — учредил дед Ванессы коммодор Эрнест Тенет Стэнхоуп. Это было самое важное событие, связанное с лошадьми.

Когда Фабиан разговаривал с Ванессой в последний раз, она была почти уверена, что не поедет со своими родителями на нью-йоркскую выставку, и ей было приятно узнать, что Фабиан будет присутствовать на ней и увидит, как выступит ее лошадь.

Состязания на Кубок Стэнхоупа были одним из важнейших событий, происходивших в последние перед закрытием выставки дни, и когда Фабиан вошел в здание выставочного павильона, он заметил всеобщее возбуждение, заставившее его забыть свое прежнее недоверчивое отношение к этим состязаниям.

На эскалаторах теснились мужчины в черных галстуках, смокингах и цилиндрах, придерживая под руку своих дам, сверкающих бриллиантами, в тяжелых, волочащихся по полу мехах, после чего двинулись по круглым лестницам и огромным коридорам, которые спиралью окружали зрительный зал. Куда бы ни взглянул Фабиан, повсюду он видел алые охотничьи костюмы.

Помещение со сводчатым потолком было заполнено до отказа и гудело как улей. Служители наносили последние штрихи, готовя арену и скаковой круг; судьи проверяли расстояния между препятствиями; телерепортеры устанавливали свою съемочную и осветительную аппаратуру; перегнувшись через ограждения, фотографы искали наиболее выгодный ракурс для съемки прыжков.

Ослепленный всей этой роскошью и взбудораженный этими лихорадочными приготовлениями, Фабиан покинул зрительный зал и, миновав главную арену, направился в паддок — на площадку, предназначенную для выездки лошадей, их размещения, хранения оборудования, сбруи и припасов. Там, в палатке и стойле, зарезервированном Стэнхоупами, он рассчитывал взглянуть хотя бы краешком глаза на Капитана Ахава, которого знал по местным состязаниям, проводившимся в Тотемфилде. Поскольку на эту территорию широкая публика не допускалась, Фабиан захватил с собой суперобложку своей книги «Готовые упасть» и показал ее охраннику. Охранник, на которого произвела впечатление фотография автора на последней странице и внушительный список его достижений в искусстве верховой езды, пропустил его без пропуска.

В паддоке порядка было больше. Фабиан прошел мимо ряда палаток и стойл, где располагались крупнейшие национальные и международные команды конников с лошадьми, на попонах которых были эмблемы самых знаменитых конюшен. Он видел коннозаводчиков и владельцев лошадей вместе с их семьями, целые полчища тренеров и наставников, а также наездников, тренирующихся и готовящихся к очередному состязанию, в то время как их соперники приходили в себя после предыдущего. Тут же суетились конюхи, седлающие или распрягающие лошадей.

В дальнем конце паддока он обнаружил палатку и стойло Стэнхоупов. Старинный фамильный герб ярко выделялся на темно-синем фоне стойла, алой ткани палатки и желтого войлока чепраков и потников.

Фабиан натолкнулся на главного конюха, который помнил его с тех пор, как он учил его младшего сына выездке в тотемфилдских конюшнях «Двойные удила». Упав в молодости с лошади, он теперь ковылял среди лошадей и снаряжения, опираясь на две трости.