шла неторопливо, смотря прямо перед собой, словно не было по обе ее стороны в двух шагах застывшей, на две стены рассеченной людской толпы. На опустевшем, таким ненужным ставшем амвоне тряс отвисшей челюстью, разметав руки по каменному помосту, седой, сгорбленный, жалкенький попик.
Я распахнул перед нею дверной створ. Она остановилась. И тотчас старушка-богомолка у порога, плача, метнулась ей в ноги, цепляя губами белый валеный сапог.
— Мати пресвятая, троеручица.
Толпа вздрогнула, как один, и отступила еще на шаг. В передних рядах закрестились. В упор перед собой я видел — смелый изгиб бровей — и ясные, такие близкие, такие родные, глаза.
Я положил Мусе руки на плечи и поцеловал крепко, в губы.
— Антихрист! — взвизгнула старуха.
Своды загудели. Кажется. Не знаю: мы вышли.
ГЛАВА VI
СОБАКИ
На паперти мороз, звезды, огни сквозь деревья.
— Ну, здравствуйте, — говорит Муся. Голос спокойный и ровный. — Михаил, из Питера? Что так поздно?
Искрится под ногою, под быстрым шагом белый, нетронутый снег. Мы выходим за ограду, вниз по откосу.
— Вы меня как нашли?
— Так, как вы видели.
— Я же не о том. С какой явки?
— От Виталия.
Кивнула на ходу:
— Как же это он вас так одного отпустил?
— Я не один был. С Петро.
— Вот-вот. Где ж он остался?
— На Кудринской: убили.
Муся вскинула глаза резко:
— Петро убили? Вы видели сами?
— Видел сам. На нем нашли патроны и бумаги.
В темноте зачернел перегибом мост.
— Кто идет?
— Свои. К Медведю в гости.
— Муся, никак?
— Она и есть. Эк вы проволоки напутали. Не перебраться.
— А ты сюда подайся. Тут у нас для своих переходик. Руку давай.
С баррикады тянулись крепкие, широкие ладони. Крякнула под ногой прогнившая доска.
— А ты легче, товарищ! Не разори фортецию.
За баррикадой — десятка два рабочих, с винтовками.
— Медведь где?
— У бань был. Там наши, слышь, фугас запластывали. А нет — так на Прохоровской, в столовке, в штабе...
Рабочий нахмурился и махнул головой.
— Со-ве-ща-ются, старшие-то! Это что же с тобой — комитетский, что ли?
— Нет, из Питера товарищ. На усиление штаба.
— Так, — крякнул рабочий. — Нам бы вот насчет стрелялок усилиться, — это бы дело, совсем снаряду не стало. Патронов пять на ружье — больше не наскребешь.
Муся досадливо сдвинула брови.
— Несли, товарищи, к вам патроны — да не довелось донести... Большой сегодня расход был?
— Сегодня? Нет. Мы и то говорим: что-то тихо в районе стало. То, было, нет-нет казачки под’едут — мы и постреляемся. Соскучиться не давали. А ныне — хоть бы те кто: один поп по косогору бродит.
Дружинник в железнодорожной фуражке сплюнул.
— Поп, это не к добру.
— Почему не к добру? Суеверие. Поп в ограде — на манер козла на конюшне: домашняя животная. В городе-то как, товарищ Муся? Неужли правда, так-таки и подались.
— Нет, держатся, — быстро сказала Муся. — Нельзя не держаться. Что мы — одни на Россию? Поди, и по другим городам началось... Идемте, товарищ...
Синими сугробами справа, слева — пустырь. Снегом ометенные деревья.
— Вы Пресню знаете?
— Нет, не бывал.
— Плохо. Как же вы будете ориентироваться в штабе. Разве вот что? Обойдем скореничко район. В штаб поспеем. По дороге я расскажу, что нужно. У вас, по крайней мере, свое мнение будет об обороне. Штаб в Прохоровке, все время... За ночь едва ли что будет.
— На Кудринской устанавливали артиллерию, когда я проходил.
Она повела плечом.
— В городе уже не осталось дружин. Разошлись или сюда оттянулись. Как вы думаете вообще — сможем ли мы продержаться?
— До чего продержаться, товарищ Муся?
— Пока выступит Питер, Тверь... остальные...
— Питер не выступит, Муся. Со мной выехали на Волхов подрывники попытаться мост взорвать под гвардейскими эшелонами. Это все, что смог дать Питер. А Тверь... Из Твери утром пришли войска, — значит, там — безнадежно тихо.
Она быстро оглядела меня, чуть дрогнула губами, хотела что-то сказать, — не сказала.
— Вот этой улицей пройдем. Тут вправо, за перекрестком — заслон. От Грачевской фабрики. Чудесные ребята! Драгуны здесь четыре раза пробовали прорываться — всякий раз отбивали, да как! Я как раз случайно была, видела.
— Света на улицах нет?
— Нет, зачем: «осадное положение» — по ночам никто не ходит. Хотя можно, совсем безопасно: от каждого дома дежурят выборные от жильцов. Здесь ведь, на Пресне, порядок установлен, как в настоящем рабочем государстве. И суд новый и подоходный налог. И так чудесно выходит: тихо и спокойно. Окраина ведь, а не поверите, — ни одного за эти дни грабежа.
— Мы пока ни одного дежурного не встретили.
— Разве? Я не смотрела. Да, может быть, они во дворах или в доме... Морозно.
Мы обогнули угол: черным перекрестом балок, досок, оглоблями вверх вздвинутых саней застыла в ночи баррикада. На шорох шагов нас не окликнул никто.
— Заснули, Грачевцы! — звонко крикнула Муся. Никто не отозвался. Мы подошли ближе. Нет никого.
Муся оглядела морозные стекла соседних домов. Ни света. Ни знака. Плотно приперты ворота. По свежему напорошившемуся снежку нет следов.
Она тряхнула головой и поднесла к лицу мохнатую, мягкую, чуть засеребренную инеем муфту.
— Выйдем на Большую Пресненскую.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Словно вымерла Пресня. Улица за улицей, в темный безглазый лабиринт свившийся клубок проулков, перекрестков, вздыбивших белые тротуары бугров.
Широким, ровным снежным поясом вдвинулась в кругозор река. На том берегу — огни. Мы прислушались. Тихо.
Я посмотрел на Мусю. Строго смотрят серые потемнелые глаза из-под мягких бровей; на высоком лбу — прячется под надвинутую шапочку едкая, тонкая морщинка.
Хоть бы один дозор!
Прошли берегом. Стали подниматься в гору.
До чего пусто...
— Я ничего не понимаю, — тихо говорит Муся. — Если бы был приказ сняться, на Горбатом бы знали. Вернемтесь. Все равно, так... без толку. На Прохоровской узнаем.
— Дойдем до верху: тут недалеко. Посмотрим.
От церкви, на белой горе — далеко кругом видно. На всей Пресне — темно... Лишь кое-где — редко и робко, как светляки на могилах, мерцают прикрытые далекие огни. Огромный корпус Прохоровской мануфактуры чернеет под горой,
