– Вы мне дадите сегодня слово сказать? – возмутился Линьков и потряс желтым пакетом над головой. – Совсем вы меня запутали!
– Кто тебе мешает? – сказал Кизюк тоном диктора и присел на стол. – Говори.
Получив слово, Линьков растерянно замолк и уставился на своих слушателей. У Барбузова бритая голова и красная шея. Кизюк – типичный завсегдатай кабаков, с заплывшими глазами, прикрытыми узкими очками интеллигента. Им скучно, они внимательно смотрят на него и ждут, когда он от них отвяжется.
– Во-от, – наконец исторг из себя Линьков, медленно возбуждаясь. – Бараны мы, братцы. Бараны. – Он горестно усмехнулся. – Через несколько часов, возможно, через сутки нам будет уже не до шуток. Какие же дьяволы нами вертят! Я перестаю воспринимать себя как человека – винтик. Нет, кусочек гальки, хрустящей под колесом, – вот что я такое!
– Хочешь пивка, Тарас? – Барбузов сочувственно протянул ему свою недопитую кружку.
– Оказывается, меня нет, я давно уже умер, лишь только родился, наверное. И вы, кстати, тоже. Мы все – просто статистика. А может, статистическая погрешность уже. Что вы так на меня смотрите? Не понимаете? Ладно, я не буду ничего говорить, просто зачитаю несколько страничек текста.
– Он в своем уме? – спросил Кизюк у Барбузова. – Я пришел сюда слушать лекции этого психа? Тыква и так трещит. Порше мопед купил, всю ночь обмывали. Короче, будешь отыгрывать бутылку или нет? – Кизюк слез со стола и взял кий. – А тебя, Линьков, наверно, опять по башке веслом шваркнули.
– Да подождите вы, – заторопился Линьков. – Я спер эти бумаги совершенно случайно. Сам не ожидал, думал, там деньги или что-то ценное. Короче, что подвернулось, то и взял. Времени не было. Но вы послушайте только – это же план, заговор, схема – черт знает, что такое!
– Дай сюда.
Линьков затравленно развернулся и увидел идущего к нему Глеба.
– Что? – машинально спросил Тарас.
– Ты знаешь что. – Глеб протянул руку. – Дай сюда.
Линьков сжался и нерешительно протянул ему пакет.
– А что в нем такое? – спросил Барбузов.
– Не знаю, – пожал плечами Глеб, сунул пакет под мышку и вышел из бара.
Разноцветные глазки Линькова злобно сверкнули ему вслед.
– Все ясно, – прошипел Тарас, лихорадочно кусая губы, – и он с ними. Они вместе. Как я сразу не допетрил? Раз он был там, он был там не случайно… Но я помню. До последнего слова, до последней стрелочки. Гады вонючие! Гады. Видали такое?.. Он был там…
– Конец моему пониманию происходящего! – страдальчески воскликнул Барбузов и ударил по шару с такой силой, что кий вылетел из рук.
– Уйди отсюда! – взорвался Кизюк.
– Эх, вы! Даже слушать ничего не хотите! – Тарас разгневанно кинулся прочь, но, увидев Удуева, вернулся. – Знаете что, – выпалил он, – хотите – слушайте, хотите – нет, но я молчать не буду. Играйте, играйте. Доказательств у меня, как видите, больше нет, верить мне не обязательно…
В эту минуту в бар зашли трое молодых людей, похожих друг на друга и возрастом, и комплекцией. От их присутствия внутри сразу сделалось как-то тесновато. Они молча огляделись, решительно, как занавеску, отодвинули в сторону подскочившего Марленыча и прошли в бильярдную. В бильярдной наступил стоп-кадр. Один из вошедших показал на Линькова и тихо сказал: «Этот». Двое подошли к Тарасу, который побледнел и словно уменьшился, не говоря ни слова, вынули его из кресла и повели к выходу. Внезапно Линьков ожил и принялся слабо упираться, звонко повторяя одно и то же: «Кто вы? Я вас не знаю!» Присутствовавшие в баре застыли в немой мизансцене и ошеломленно созерцали происходящее.
Линькова уже почти выволокли, когда неожиданно путь им преградил весь мокрый от волнения Удуев. Дрожащей рукой он выставил перед собой служебное удостоверение и завопил, желая, по-видимому, привлечь к себе как можно больше внимания:
– Куда это вы его? Я следователь! Оперативник! Куда? Вот ксива моя, видите? Оставьте его немедленно и объясните сейчас же, что происходит?! Иначе…
Тот, что шел впереди, взял Удуева под локоть, аккуратно развернул, освобождая проход, но Удуев возмущенно вырвал руку, и в ту же секунду на него обрушился чугунный кулак. Челюсть явственно хрустнула. Второй удар смял ребра, и Удуев оказался на полу, теряющий сознание и зубы, которые кровавыми сгустками выкашливались на белый кафель. Ксюха с воем кинулась к нему. От ужаса Линьков потерял волю к сопротивлению. Его вывели, запихнули в припаркованный возле бара автомобиль и увезли.
15
Сухой ветер гнал по улицам космы желтой пыли, поднимал в воздух спаленные жарким августовским солнцем листья, покрывшие город хрустящим покровом, как если бы уже наступила глубокая осень, и мусор, неистребимый уличный мусор, от которого не было никакого спасения, грязной метелью пронесся по тухлым подворотням, по выбеленным затянувшейся жарою дворам, пылью забил носы гуляющим псам и посеял смутную тревогу в сердцах их хозяев. Ветер не обещал ни ослабления пекла, ни долгожданного дождя: как будто Всевышний безразлично ворошил своим посохом руины раздавленного, уже обреченного на гибель термитника.
Но людям, населяющим термитник, хотелось жить. Тонкими ручейками, группами, стихийными толпами стекались они со всех окраин в воронку центрального округа. В этом упорном движении угадывалась невидимая цепкая сила, властно ведущая общественных насекомых к единой цели, сила ясной и крепкой идеи, воплотившей вечное стремление простого человека к иллюзии справедливости. За это можно было грызть глотки и погибать.
То ли попритерпевшись к каждодневным митингам, то ли взирая на происходящее как на народное гуляние по случаю летнего перегрева, но многие не пожелали менять свои субботние планы и теперь беспечно слонялись по магазинам и кафе, подспудно ожидая, впрочем, чего-то такого эдакого, что могло бы вдруг разразиться каким-нибудь зрелищным скандалом, который жалко будет пропустить.
Приближаясь к митингующим, чтобы поглазеть на исступленных, озлобленных сограждан, гуляющие не замечали, как сами сливались с толпой, незаметно стискиваемые прибывающими отовсюду все новыми и новыми группами. Все это угрюмо стягивалось со всех сторон в направлении увитых спиралями Бруно мощных бетонных зданий, олицетворяющих нищету, богатство и власть.
Спирали Бруно протянулись и по некоторым городским магистралям, обозначив таким образом улицы, открытые для продвижения толп. Кордоны милиции были существенно сокращены, расставлены на первый взгляд бессмысленно и смотрелись заброшенными. Никакой спецтехники, кроме автомобилей автоинспекции, многие из которых были пусты, на улицах не наблюдалось. Центральные магазины опустили жалюзи на витринах. Предвыборные плакаты комкались и рвались под ногами. По телевизору бесперебойно выступали лидеры профсоюзов, зовущие людей к сдержанности и возбужденно обещающие всё и всем. Создавалось впечатление, что власти покинули город, даже не удосужившись перекрыть в него въезд. Впрочем, в воздухе постоянно барражировали вертолеты, причем не только милицейские, но и военные, – однако на них никто уже не обращал внимания.
Общее возбуждение раскалялось, как масло на сковороде. Преобладали ликующие эмоции ввиду очевидной и, похоже, бескровной победы над обезволенным режимом. Обнадеживающие слухи кругами разбегались по ушам, заглушая собой треск мегафонов и призывные вопли штатных ораторов. И даже те, кто оказался здесь случайно, испытывали странное воодушевление, навеянное, по-видимому, невольной причастностью к единому, целому, общему, такому большому, сплоченному, грозному, способному раздавить любое препятствие под катком глубоко прочувственной, тяжелой ненависти.
Людям нравятся перемены. И даже те, кому они не нравятся, могут незаметно для себя растерять свои убеждения, оказавшись в сердце толпы. Увлекаемые куда-то дальше, вперед, они постепенно уже не ведают, что творят, становясь чем-то поначалу возвышенно обобщенным, смелым, одухотворенным полетом несущейся в старые стены чугунной бабы. Понимали все они – с детьми, собаками, домочадцами, бедные и обеспеченные, пожилые, юные, умные и глупые, веселые, злые, отчаянные, бездетные, многодетные и одинокие, грязные и опрятные, – куда идут и чего желают получить, что будет впереди, да и будет ли что? Положившись на мудрость толпы, позабыв себя, свои дела и заботы, большинство из них с нарастающим оптимизмом безоглядно неслось вслед зыбкой надежде, чем-то похожей на отдых в санатории, чем-то – на веселый домашний обед или на выздоровление, а может, на стабильную работу, чистое белье, рок-концерт, интимную пирушку или на что-нибудь совсем отдельное, свое.
Лопнули первые витрины, смялись первые автомобили, непредусмотрительно припаркованные у обочин.
Полковник Книга отошел от широкого окна на восьмом этаже отеля «Националь», откуда можно было наблюдать за движением масс с разных сторон, выключил звук в телевизоре и, тяжело вздохнув, произнес:
