Распутин еще далеко не вершитель судеб. Его тактика чисто оборонительная: он борется лишь с теми, кто борется против него. Так, защищаясь, он победил и Столыпина, и его преемника Коковцова. Так он борется и с верховным главнокомандующим.
Поначалу Александра Федоровна не настаивала на замене Николая Николаевича, хотя тот и показал свою несостоятельность. В мае, во время поражений в Галиции, Николай II приехал в Ставку. Верховный главнокомандующий плакал и спрашивал, не думает ли царь «заменить его более способным человеком». «Он нисколько не был возбужден, я чувствовал, что он говорит именно то, что думает», – сообщал Николай II жене. Казалось бы, отличный повод зацепиться: конечно, мол, гони его, не раздумывая. Но Александра Федоровна в ответном письме только поблагодарила мужа за обстоятельный рассказ[317].
К лету 1915 года обстановка в стране накалилась. Общественность возмущалась позорным отступлением. Многие депутаты Думы или служили в армии, или ездили на фронт и видели, как русская армия гибнет, не имея не только снарядов, но даже ружей. «Священное единение» сменилось всеобщей оппозиционностью. Под давлением общественности царь отправил в отставку самых одиозных министров – военного министра Сухомлинова, министра внутренних дел Маклакова, обер-прокурора Синода Саблера и министра юстиции Щегловитова. Эти решения Николай II принял, находясь в Ставке и, соответственно, не советуясь с женой. Раз в Ставке – значит, под влиянием Николая Николаевича, рассудила Александра Федоровна и усилила натиск. Она уверяла, что великий князь специально держит царя около себя, чтобы управлять им. А слушаться Николая Николаевича ни в коем случае нельзя, ведь «он далеко не умен и, раз он враг божьего человека (Распутина. – Г. С.), то его дела не могут быть успешны, а мнения правильны». Впрочем, «если надо, чтобы он оставался во главе войск, ничего не поделаешь». Пусть «все неудачи падут на его голову». Плохо только, что «во внутренних ошибках – будут обвинять тебя, потому что никто внутри страны и не думает, что он царствует вместе с тобой»[318].
Александра Федоровна идет все дальше и дальше в своих подозрениях. Ей кажется, что Николай Николаевич не просто царствует вместе с ее мужем – он хочет царствовать сам. Здесь, конечно, не обошлось без Распутина. «Он все время интригует против главнокомандующего, – отмечает Морис Палеолог, – обвиняя его в полном незнакомстве с военным искусством и в том, что он желает только создать себе в армии популярность дурного рода, с тайной мыслью свергнуть императора»[319].
Сильное впечатление на императрицу произвел немецкий погром в Москве. Если еврейские погромы провоцировала черносотенная печать, то московское побоище лежит на совести либералов. Изо дня в день московская пресса подогревала антинемецкую истерию. Орган либеральной партии прогрессистов «Утро России» призывал бороться с «внутренними немцами» – чиновниками и коммерсантами. У газеты октябристов «Голос Москвы» борьба с немецким засильем вылилась в настоящую паранойю. Наверное, самый яркий тому пример – статья «Немецкое засилье в музыке». Оказалось, что 90 % капельмейстеров в армии – немцы, которые искажают своей трактовкой музыки душу русского солдата.
Прогрессисты и октябристы в Москве – это купцы, промышленники и биржевики. Для них немцы – прежде всего конкуренты, а борьба с немецким засильем – выгодное коммерческое предприятие. Они нашли покровителя в лице главноначальствующего Москвы и командующего Московским военным округом Феликса Юсупова-старшего. «Глуп, но искренно предан», – так характеризовала его императрица[320].
28 мая многотысячная толпа с царскими портретами собралась на Красной площади, после чего растеклась по соседним улицам. Два дня народ громил магазины и лавки, принадлежавшие подозрительным владельцам. Сначала под подозрения попадали носители немецких фамилий, потом – любых иностранных, а затем начался обычный массовый грабеж. Лишь на второй день власть очухалась и начала принимать меры.
Погромщики едва не забили насмерть одну очень важную немку – великую княгиню Елизавету Федоровну, родную сестру Александры Федоровны. Это было уже явным перебором. Юсупов вместо благодарности за патриотическое воспитание москвичей получил отставку. Из-за чего сильно расстроился, поскольку был убежден, что беспорядки организовали немцы. Свой пламенный патриотизм он передал сыну – Феликсу Юсупову-младшему, который через полтора года учинит частный погром над «немецким шпионом» Распутиным.
Больше всего Александру Федоровну встревожило, что толпа «бранила царских особ, требуя пострижения императрицы в монастырь, отречения императора, передачи престола великому князю Николаю Николаевичу, повешения Распутина и проч.»[321]. Если Юсупов обвинял в провокации немецких шпионов, то подозрение Александры Федоровны пало на того, кого народ прочил в цари и кто публично выражал готовность повесить Распутина.
Вообще говоря, историей России того времени следовало бы заняться специалистам по массовым психозам. Никто не был готов признать, что Россия терпит поражения из-за банальной неподготовленности к войне. Все искали виновных. Сухомлинов – изменник, Александра Федоровна с Распутиным – немецкие шпионы, которые ежедневно разговаривают с Вильгельмом по прямому проводу. Вполне вроде бы здравомыслящий великий князь Павел Александрович по секрету сообщает императрице, что немецкий шпион вовсе не она, а генерал-квартирмейстер Данилов-черный. Странно, что не Данилов-рыжий – обычно все-таки во всем виноваты рыжие. Тем не менее, царица советует мужу приглядывать за «черным» Даниловым. В это же время адъютант верховного главнокомандующего граф Адам Замойский рассказывает, что Данилов-черный не шпион, а революционер, который сразу после войны встанет «во главе аграрного движения». Поэтому с ним нужно быть в хороших отношениях – «авось земли не отберет»[322]. Заменить генерала Данилова на капитана Копейкина – и просто-таки поэма Гоголя «Мертвые души».
Историки обычно считают подозрения Александры Федоровны насчет Николая Николаевича беспочвенными. Некоторые вообще полагают, что никаких подозрений не было, поскольку лояльность великого князя была всем хорошо известна.
Подозрений действительно не было – была уверенность. Через две недели после снятия Николая Николаевича императрица заехала к великой княгине Марии Павловне. Ее сын Андрей Владимирович записал в дневнике их разговор: «Мама спросила, правда ли, что она (Александра Федоровна. – Г. С.) и весь двор переезжают в Москву? “Ах, и до тебя это дошло! Нет, я не переезжаю и не перееду, но «они» этого хотели, чтобы самим сюда переехать (тут она дала ясный намек, кто это «они»: Н. Н. и черногорки), но, к счастью, мы об этом вовремя узнали, и меры приняты. Он теперь уедет на Кавказ. Дальше терпеть было невозможно…”». Андрей Владимирович делает вывод, что царица узнала о черногорках и великом князе нечто важное, «угрожавшее не только ей лично, но и самому Ники». «Можно с уверенностью сказать, что причины должны быть серьезны, и его долготерпению пришел конец», – объясняет Андрей решение царя в записи от 24 сентября. А через три дня Мария Павловна, которая пила чай с императором и императрицей, заметила, что у Николая II «много горечи к бывшему верховному». «Что-то произошло между ними и произошло что-то нехорошее»[323].
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
