боишься. Ты столько слышал разных веселых историй про знаменитые «грузинские» вечеринки у Хряка…
– Может, его дома нет? – со скрытой надеждой спрашиваешь ты. – Чего ему среди бела дня дома-то сидеть? Тусуется где-нибудь. С Майком или с БГ.
– Крокодил сказал, чтоб подольше звонили. – Дэн снова втапливает кнопку до упора.
Дверь неожиданно резко распахивается. Ну вот оно! Что и следовало ожидать! Именно то, чего ты опасался. В проеме застыл в вопрошающей театральной позе совершенно голый человек со всклокоченными волосами, вылезающими из-под настоящей матросской бескозырки и с ярким сине-желтым фингалом под левым глазом. Руки и тощее высокое тело покрыты некачественными мелкими цветными татуировками – портаками. Разглядеть все сразу не получается. Но вот эти с оскалившимися бульдожьими мордами вроде ничего. Лучше смотреть на них, чем на нагло болтающуюся сардельку. Можно, правда, еще смотреть в глаза – веселые, смеющиеся, пьяные глаза короля ленинградских придурков.
– Выпить принесли? – вопрошает нудист хорошо поставленным голосом с интонацией спившегося Аркадия Райкина.
Дэн, стараясь не смотреть ни на срам, ни в лучащиеся добродушием глаза, начинает вашу сегодняшнюю главную песню:
– Мы от Кроко…
– Я в курсе, – обрывает Хряк, которого заметно покачивает. По его метроному это четко видно. – А выпить-то у вас есть? То есть выпить-то есть – я вас спрашиваю?
– О-па! – Дэн ловко достает из рюкзачины малек водки.
Это он, наверное, для Крокодила брал, понимаешь ты.
– И это все? Издеваетесь? Ну ладно, заходите, раз пришли! – Хряк разворачивается к вам фурункулом на тощем заду. – Мяу, нам очень щедрые пионэры целых два глотка водки принесли!
На кухне у Хряка царит полный бардак во всем своем великолепии. Кругом, куда только добивают ваши пытливые взгляды, стоят пустые бутылки. На полу спит длинноволосый пьяный гопничек лет пятнадцати в обоссанных клешах. Нужно через него перешагнуть, чтобы пройти к столу. За столом сидит восторженная девчонка с расплывшимся макияжем. Судя по сиськам – совершеннолетняя. Совершенно летняя и совершенно пьяная. Из одежды на ней – белая футболка с Микки-Маусом и синие мужские трусы. Рядом с ней спит, положив тяжелую голову на руки, еще один малолетний гопник в цветастой рубашке со свежевыбритым гребнем на большой расцарапанной голове. Мяу, кажется, так назвал ее Хряк, бросается к вам навстречу, как лучшая подруга, и слюнявит ваши изумленные лица, пока Хряк силой не усаживает ее на место. Вы тоже вежливо присаживаетесь к шикарному столу, заставленному пустой тарой и недоеденными плавлеными сырками. Ты практически чувствуешь себя Алисой в Стране Чудес. На безумном чаепитии, конечно же – тут и долбанутый Шляпник есть в полный рост и даже соня имеется. Две сони.
Хряк, морщась, отпивает половину малька, отдает бутылку подружке. Показывает на гопников, широко раскинув руки.
– Вот, так-то, чувачки! Многие считают, что я тут хуи пинаю. А я просвещаю на досуге регрессивную молодежь. А то заладили – гопники, гопники. Они – самые настоящие панки, просто не знают об этом. Их надо активней вовлекать в тусу, вести с ними разъяснительную работу, слушать вместе передовое музло, песни с ними делать. Да, Колян?
Хряк пихает локтем вроде бы спящего парня.
– Стопудняк! – бурчит Колян, с трудом поднимая тяжеленную голову.
Под головой обнаруживается рукав тельняшки.
– А, вот ты где!
Хряк выдергивает из-под Коляна тельняшку, надевает на себя. Ты облегченно вздыхаешь. Мяу с неприкрытым любопытством поглядывает на вас. «Как на утконоса с ехидной, например», – думаешь ты.
– Крок сказал, что вы альбом писать собрались? – любезно интересуется Шляпник, то есть Хряк.
– Типа того, – юлишь ты. Тебе немножко стыдно перед мэтром и корифеем жанра.
Хряк уходит и возвращается с акустической гитарой и рабочим барабаном. Барабан кладет на стол, отгребая к другому его краю звонкие бутылки.
Окончательно проснувшийся Колян, увидев гитару, оживляется.
– Андрюха! Котика сыграй народу!
– Ну вот, я же говорил – пролетарская молодежь тянется к высокому искусству. Как же нам ее не поддержать? – обращается Хряк к воображаемым оппонентам и парой легких движений настраивает инструмент. – На лирику потянуло, дружочек?
Хряк добродушно треплет Коляна по гребешку и затягивает совершенно неизвестную тебе песню. Видимо – свежак.
Котик, ты мой котик – мягенький животик,
Ну а я твой песик – тепленький поносик…
Что ж, действительно тонкая исповедальная лирика, не обманул мэтр.
Колян и Мяу подпевают ему, и даже спящий гоп пытается храпеть в такт.
– Вот такая вот песня про котика, – говорит Хряк и, отложив гитару, целует счастливую Мяу.
– Дай-ка мне гитару, – вдруг говорит Дэн. И ничего хорошего в этом ты не слышишь. Только будущий позор в ближайшие минуты. – Я тоже про котиков песню знаю. Только покруче.
– Ты чего, совсем охуел? – шепчешь ты Дэну, стараясь сохранять дебильную улыбку на лице.
Дэн, уже с гитарой в руках, шепчет тебе в ответ:
– Не ссы. Все будет зашибись! Это моя старая песня.
Достает из кармана комбеза медиатор, резко бьет по струнам и запевает, вернее, начинает орать дурным голосом:
Где мой котенок,
пушистый барсик?
Где мой ребенок?
Ты не на Марсе?
Мяу, – Мяу, Мяу!
Мяу, – Мяу, Мяу!
Мяу, Мяу, Мяу, Мяу!
Мяу, Мяу, Мяу, Мяу!
Вопреки твоим ожиданиям, второй припев мощного хита орут вместе уже все собравшиеся. Более того, после песни Мяу награждает Дэна таким долгим поцелуем взасос, что Хряку приходится отрывать ее от него силой. Гоп Колян смотрит на Дэна влюбленными глазами. Того и гляди тоже полезет целоваться.
– Ну все, пионэры! – говорит расчувствовавшийся Хряк. – Я теперь ваш фанат. Песняк лютый! Зовите на запись, на концерты. Как запишитесь – сразу тащите ко мне мастер. Обмоем по-панковски. Как вы называетесь?
– «Каждый Человек»! – гордо объявляешь ты.
Хряк смешно морщит лицо.
– А вот название – говно полное. Удачи, чувачки!
Глава 29. Да вы хоть знаете, кто он такой?
Очередная дверь. Вернее, последняя. Теперь на площадке в брежневской пятиэтажке. Дверь Феликса Обалделого, безумного паяца, самого обаятельного и привлекательного засранца и поганца в мире. С него сегодня все началось, им же и заканчивается. Ты звонишь. Дэн курит.
– Надеюсь, Феликсу удалось удрать от дружинника, – говорит он. – Чего-то устал я сегодня, Энди.
«Устал он. Ага», – думаешь ты. Видимо от немыслимого успеха своей песни. Еще бы нет. Ты б тоже устал.
Дверь вам открывает замученного вида девушка в наглухо запахнутом махровом халате. За ней виднеется маленький мальчик с широко открытыми глазами и ртом. Он раскачивается на красном пластмассовом коне-качалке.
– Добрый день! – говоришь ты. – Вы Маша? Мы за тарелками.
