Читаем без скачивания Плерома - Михаил Попов

Когда тьма за окном сделалась полной и слилась с темнотой в квартире, Крафт и Бандалетов осторожно вернулись в свои кресла, пока перед мысленным взором еще светилась карта комнаты. Через примерно минуту, с огромным опасением нарушая молчание, хозяин дома сказал неуверенно:

— Это затмение, что ли?

Гость ответил:

— Это черт знает что.

Раздался звонок в дверь.

— Открыто, — крикнул немного не своим голосом Крафт, и тут же пожалел о своем рефлекторном гостеприимстве. Кто его знает, может быть, в новом, темном мире, прежние правила поведения могут оказаться опасны.

Дверь отворилась, и в ее проеме, на фоне остатков света, еще сохранявшихся в противоположном конце дома на лестничной клетке, на мгновение прорисовались очертания человеческой фигуры. Приземистый мужчина с большой головой. Закрыв за собою дверь, гость сравнял себя с остальными по степени невидимости. В прихожей он стоять не остался. Пнул валяющийся ботинок, задел висящий плащ, и вот он уже в комнате.

— Не ждали?!

Что тут можно было ответить? Невидимый хихикнул и задвигался в темноте, «где тут стул?» Сел, скрипнув деревянными суставами.

— Не ждали, и, небось, перепуганы.

— Кто вы? — спросил Бандалетов. — Мы с вами знакомы?

— Знакомы, знакомы. Мы старые с вами знакомые.

На берегу бывшего Ледовитого океана, ставшего просто прохладным морем, проснулась девица Катерина. И некоторое время не могла понять, что это происходит. Она лежала в своей спальне, устроенной посреди заброшенной лаборатории. Лежала в темноте, в искусственной темноте, которую делает себе всякая семья перед отходом ко сну. Но ей было ясно, что с темнотой этой что-то не так. Она не пустая и безжизненная, как должно было бы быть. Она живая, душная, подвижная и повизгивает. На короткую секунду исследовательница Катерина испугалась и даже подумала, не стоит ли затаиться, чтобы прислушаться к тому, что происходит, и определиться с тем, что делать дальше. Но усилием воли она подавила страх, протянула руку в сторону лампы с тумбочкой и нажала кнопку. Лаборатория осветилась. Вся она, от кровати до стен, была забита песцами, робко шевелящимися, тихо пыхтящими, поверх этого шерстистого месива лежало покрывало испуганного писка. Все эти звери будто бы превратились в щенков и искали защиты.

Иван Антонович дернул шнурок бра у своего правого плеча. И они с Тихоном Савельичем увидели перед собой пожилого пузатого, кривоногого человека, с выраженно восточными чертами лица. Он был облачен в обычный серый костюм, а в руках держал кожаный портфель. И загадочно улыбался.

— Не узнаете?

Они не узнавали.

Неожиданный гость примирительно махнул рукой.

— Я так и знал. Все же мы столько лет не виделись. Разрешите присесть.

Иван Антонович указал мундштуком на свободное кресло. Внезапный азиат тут же уселся, шумно вздохнул, вытер лицо скомканным платком.

— А-а… — открыл рот Тихон Савельич.

— Ну, ну, — подбадривал его человек с портфелем, наклоняясь вперед. — Ну же, я помогу, литобъединение «Ра-ду…

— Изяслав Львович, — выкрикнул Крафт сбоку, невольно соревнуясь с товарищем.

Гость удовлетворенно зажмурился и отвалился назад, продолжая орудовать скомканным платком.

— Я, я, я, это, безусловно, я. Спешите удивляться, а то сейчас все объясню. Итак, я всего неделю как «оттуда».

Вас удивляет моя бодрость? Все очень просто. Я был подготовлен к тому, что здесь увижу.

— То есть? — сказал Крафт.

Изяслав Львович шмыгнул носом.

— Вам сразу суть или по порядку?

— По порядку, — сказал Бандалетов.

— Если только… — Крафт показал в сторону тьмы за окном.

Изяслав Львович скорчил презрительную гримасу.

— Не волнуйтесь. Все идет по плану. Еще чуть-чуть, и сами все поймете.

Бандалетов, внимательно на него поглядев, набрал номер видеофона. Кратко поговорил с одной из жен в Козловске. Женщина, судя по всему, была в панике. Бандалетов, косясь на бывшего учителя, велел не волноваться, обещал скоро быть. Изяслав Львович поощрительно кивал, ему нравилось, что его слова принимаются на веру.

— Это, правда, не страшно? — все же подозрительно поинтересовался многосемейный Тихон Савельич.

Гость успокаивающе улыбнулся.

— Тогда рассказывайте.

Изяслав Львович вздохнул, и лицо его сделалось задумчивым.

— Все же, все на свете неслучайно, ну кто бы мог подумать, что я попаду к вам именно в такой момент, в переломный момент, а я попал. Меня прямо распирает от особых ощущений! Жизнь проверсифицирована вся насквозь. Ни одного пустого мгновения, все увязано со всем.

Увидев, что его бывшие ученики смотрят на него с напряженным ожиданием, он взял себя в руки.

— Ладно, к конкретике. Для начала попытайтесь вспомнить ту Москву конца 80-х. Пустые магазины, съезды депутатов в прямом эфире, никто ничего не читает, кроме газет с разоблачениями. У нас в институте бурление, коалиции, в ученом совете революция. Даже в студии, в нашей «Радуге», все разговоры о Ельцине-Горбачеве. И вот посреди всего этого попадает ко мне на письменный стол некий роман. Конечно, как вы уже догадались, автором его был наш общий друг, как вы его называете Гарринча. Я со многими нашими студийцами сохранил связь, по большей части телефонную и все более спорадическую с годами. С ним мы не были никогда особенно близки, сказал бы я. Талантливость его я не мог не отметить, но вместе с ней — и крайнюю неорганизованность. А ведь без методичности, без известного упорства никакие способности сами собой плодов богатых не принесут.

Крафт и Бандалетов кивали, пережидая этот лекторский пассаж и по очереди поглядывали на черное окно. Изяслав Львович еще раз их успокоил.

— Да бросьте волноваться. Ничего, поверьте же, наконец, страшного не происходит.

Они кивнули.

— И тут он, Гарринча, вдруг стал меня тормошить, и все больше ночами, и почти всегда в не совсем трезвом состоянии, что меня отчасти коробило, тормошить и донимать рассказами про свой романный замысел про конец света. Я, конечно, его выслушивал, поддерживал, но в глубине души не верил, что он сможет осилить такой проект. А он осилил. Однажды явился ко мне домой, опять-таки ночью, а у меня хворая теща, две девочки, им в пять утра вставать на фигурное катание, понимаете. Но рукопись я взял. Взял и отложил. И прочел только после того, как появился слух о смерти нашего друга. Вернее, все было чуть сложнее. Он позвонил мне и спросил — ну как? И я, поскольку стараюсь не лгать, сказал, что еще не открывал папку. Он возмутился. Сказал, что удивлен моим нелюбопытством. Мол, сюжет у него такой поразительный, какого и не было еще в истории. Что ему было видение конца света, и он его описал в подробностях. Он, в общем-то, наговорил мне дерзостей, и я сорвался. Тоже мне, думаю, Иоанн Богослов нашелся! Я сказал ему правду, что ничего удивительного в его сюжете не вижу. Это одно из самых избитых мест в культуре, правда, в основном в живописной. Что, даже если будущее подтвердит в чем-то правоту его прозрений, это не поставит его в исключительное положение в истории литературы. Я сказал, что был, например, случай с романом «Титан», в котором за много лет до появления «Титаника» была именно в подробностях описана история несчастного корабля. И айсберг и остальное. Удивительно, но наш герой ничего не знал об этом широко известном литературном факте. Надо признать, я повел себя как неумный начетчик. В конце концов, он бросил трубку.

На минуту наступила тишина.

Только в комнате.

За окнами в непроглядной темноте плодились звуки. Сигналила ополоумевшая машина, видимо напоровшись на невидимое препятствие. Истеричные голоса переговаривались между этажами через открытые окна. Там было все от идиотского хихиканья до мегафонных призывов: «Товарищи, не поддаваться панике». Внизу плавали, заворачивая за углы домов, взвивались на месте детские имена — матери носились в поисках детей. Показалась где-то в районе бывшей железнодорожной станции дергающаяся световая указка прожектора.

— Он все это предвидел, — спокойно сказал Изяслав Львович. — Все очень похоже. Я ведь тогда, усосвестясь, изучил рукопись. Впечатление было странное, но довольно сильное. Запало глубоко. И хотя потом прошло довольно много лет до того, как меня сострочила с того света серия инфарктов, общая картина сохранилась в профессиональной моей голове, и в большом количестве элементов. И, конечно же, стоило мне «очнуться» и понять первые же объяснения, как заработала сильнейшая вспоминательная машина. Ведь ничего себе, да?! Ведь, негодник, пьяница, все, все буквально предсказал очень близко к тексту. Разве не чудо?!

Крафт и Бандалетов снова поглядели в окно. В их лицах сохранялась тревога. На улице продолжало что-то происходить. Загорались и там и сям пятнышки окон. Видимо, опоминаясь, люди вспоминали о пользе электричества. В обычной жизни все эти светильники были не нужны почти никогда, а теперь, на вот!