С силой рванул он бороду и обеими руками схватился за голову в поисках тонзуры. Но мощно разросшиеся волосы закрыли все, тонзура исчезла под густой волной длинных кудрей, спускавшихся от лба до затылка. Голова его, некогда бритая, вся целиком заросла какой-то рыжей гривой.
– Ах, ты была права, – проговорил он и бросил отчаянный взгляд на Альбину. – Мы согрешили и заслуживаем страшной кары… А я еще успокаивал тебя, я не слышал угроз, доносившихся к тебе сквозь ветви.
Альбина сделала еще попытку обнять Сержа и пролепетала:
– Вставай же! Бежим… быть может, мы еще будем любить друг друга.
– Нет, у меня нет больше сил. Я споткнусь о первый же камень и упаду… Слушай, я боюсь самого себя. Я не знаю, что за человек живет во мне. Я убил себя, и руки мои обагрены моей же кровью. Если бы ты теперь увела меня, ты вечно видела бы на моих глазах одни только слезы.
Она поцеловала его заплаканные глаза и порывисто возразила:
– Ну и пускай! Ты любишь меня?
Пораженный ужасом, он ничего не ответил. За стеной послышались тяжелые шаги, камни отскакивали под чьими-то ногами. Словно вспышка какого-то грозного гнева надвигалась на них. Нет, Альбина не ошиблась: здесь кто-то был, кто-то смущал покой чащи своим завистливым и ревнивым дыханием. Обоим пришла в голову мысль укрыться от стыда в можжевельнике. Но брат Арканжиас уже стоял в отверстии стены. Он увидел их.
Сжав кулаки, монах с минуту ничего не говорил и только смотрел на них. Альбина обхватила руками шею Сержа. Подошедший глядел на молодых людей с отвращением человека, попавшего ногой в помойную яму.
– Так я и думал, – процедил он сквозь зубы, – его запрятали сюда.
Он сделал несколько шагов и завопил:
– Вижу вас, знаю, что вы нагие… О, что за мерзость! Разве вы зверь, что бегаете по лесу вдвоем с этой самкой? Далеко она завела вас, а? Говорите! Она увлекла вас в грязь, и вы, словно козел, обросли шерстью… Ну, сломайте же сук: пора перешибить ей чресла!
Альбина страстно шептала:
– Ты любишь меня? Ты любишь меня?
А Серж, опустив голову, молчал, но пока еще не отталкивал ее.
– Счастье, что я нашел вас, – продолжал брат Арканжиас. – Я открыл эту дыру… Вы вышли из повиновения Богу и этим убили свой покой. Теперь искушение будет вечно грызть вас огненным своим зубом, и для борьбы с ним не будет у вас в руках прежнего оружия – неведения… Ведь эта гадина соблазнила вас, не так ли. Разве вы не видите среди прядей ее волос змеиного хвоста? Один вид ее плеч вызывает отвращение… Бросьте ее, не дотрагивайтесь до нее больше, это – исчадие ада… Во имя Господа Бога, уходите отсюда!..
– Ты любишь меня? Ты любишь меня? – твердила Альбина.
Но Серж вырвался, словно ее нагие руки и плечи и в самом деле обжигали его.
– Во имя Господа Бога, во имя Господа Бога! – громовым голосом кричал монах.
И Сержа неодолимо потянуло к отверстию. Когда же брат Арканжиас грубо схватил его и потащил за пределы Параду, Альбина, соскользнув на землю, протягивала как безумная руки вслед своей удалявшейся любви. Затем она поднялась, захлебываясь рыданиями, побежала и исчезла среди деревьев, цепляясь за стволы распущенными волосами.
Книга третья
I
Прочитав «Pater», аббат Муре склонился перед алтарем и перешел затем на ту сторону, где лежал «Апостол». Потом спустился со ступеней и осенил крестным знамением долговязого Фортюне и Розали, стоявших рядом на коленях у края амвона.
– Ego conjungo vos in matrimonium, in nomine Patris, et Filii, et Spiritus sancti[28].
– Amen, – отвечал Венсан, помогавший служить обедню и с любопытством поглядывавший искоса за выражением лица своего старшего брата.
Фортюне и Розали наклонили головы. Оба были немного взволнованы, хотя, опускаясь на колени, все же подталкивали друг друга локтями, чтобы рассмешить. Венсан пошел за чашею и кропилом. Фортюне опустил в чашу толстое серебряное, совершенно гладкое кольцо. Священник благословил его, обрызгав крест-накрест святой водою, и возвратил Фортюне, а тот надел кольцо на безымянный палец Розали, с рук которой так и не удалось никаким мылом отмыть зеленых пятен – следов травы.
– In nomine Patris, et Filii, et Spiritus sancti, – снова возгласил аббат Муре, в последний раз благословляя новобрачных.
– Amen, – отвечал Венсан.
Брачная церемония совершалась ранним утром. Солнечный свет еще не проникал в большие церковные окна. На дворе в ветвях рябины, листва которой словно выдавливала оконные стекла, слышался шум пробуждающихся воробьев. Теза еще не кончила прибирать жилище Господа Бога и теперь сметала пыль с алтаря, приподымаясь на своей здоровой ноге и стараясь вытереть стопы покрытого охрой и лаком Христа; она как можно тише передвигала стулья, кланялась, крестилась, ударяла себя в грудь, слушала обедню, ни на минуту, однако, не переставая махать метелкой. При бракосочетании присутствовала одна только тетка Брише.
Поместилась она у подножия кафедры в нескольких шагах от новобрачных и молилась с преувеличенной набожностью, стоя на коленях и наполняя всю церковь громким бормотанием молитв, напоминавшим мушиное жужжание. А в другом конце церкви, возле исповедальни, Катрин держала на руках ребенка в свивальнике. Когда младенец принимался плакать, она поворачивалась спиной к алтарю и начинала покачивать малютку, забавляя его веревкой от колокола, свисавшей у самого его носа.
– Dominus vobiscum, – произнес священник и, простерши руки, обернулся к народу.
– Et cum spiritu tuo, – отвечал Венсан.
В эту минуту в церковь вошли три взрослые девицы. Они подталкивали друг друга, но слишком продвигаться вперед не решались… То были три подруги Розали: они забежали в церковь по пути на поля – им хотелось послушать, что скажет новобрачным священник. К поясу у них были подвешены большие ножницы. Кончилось тем, что они спрятались за купелью и принялись щипаться и толкаться, раскачивая бедрами и закрывая ладонями смеющиеся рты.
– Ну, сегодня при выходе давки не будет! – проговорила смазливая девица с медно-красными волосами и такою же кожей.
– А что ж, дядюшка Бамбус прав, – прошептала Лиза, невысокая чернушка с огненными глазами. – Назвался груздем – полезай в кузов… Господин кюре непременно хотел повенчать Розали, – пусть и венчает ее один.
Третья, необычайно ширококостная горбунья по имени Бабе, осклабилась.
– Вечно здесь торчит тетка Брише, – сказала она. – Она одна за все семейство поклоны бьет… Ну и ну! Слышите, как гудит! Этот день ей окупится! Знает, что делает, уж будьте покойны!
– Это она на органе играет, – подхватила Рыжая.
И все три девицы прыснули со смеху. Теза издали погрозила им метелкой. В это время аббат Муре причащался перед престолом. Потом он подошел к аналою, и Венсан полил ему на большой и указательный пальцы вино и воду для омовения. Тогда Лиза сказала шепотом:
– Скоро кончится. Сейчас он начнет говорить им поучение.
– Выходит, – заметила Рыжая, – долговязый Фортюне еще поспеет в поле, да и Розали попадет сегодня в виноградники. Утром венчаться, однако, удобно… До чего у него глупый вид, у этого верзилы Фортюне.
– Еще бы! – прошептала Бабе. – Надоело поди парню так долго стоять на коленях. Уж наверно ему не приходилось такое терпеть с самого первого его причащения.
Но тут их внимание было отвлечено младенцем, которого забавляла Катрин. Он тянулся ручонкой к веревке колокола, сердился и весь посинел от натуги, захлебываясь от крика.
– Ага! И малютка здесь! – сказала Рыжая.
Ребенок заплакал еще громче и метался как угорелый.
– Положи-ка его на животик и сунь ему соску, – шепнула Бабе Катрин.
Десятилетняя плутовка бесстыдно подняла голову и засмеялась.
– Куда как весело с ним возиться, – проговорила она, качая младенца. – Да замолчишь ли ты, поросенок?.. Сестра бросила его на меня.
– А на кого же еще? – довольно зло возразила Бабе. – Ведь не господину кюре было отдать его на сохранение!
Тут Рыжая едва не упала навзничь от хохота. Она подошла к стене и, хватаясь за бока, залилась смехом. Лиза набросилась на нее и, сама еле удерживаясь от смеха, стала щипать подругу в плечи и спину. Бабе смеялась, как все горбуньи, сквозь
