«Эммочка, ты — типичная мать, и телом, и душой. Твоя нежность — лучшее тому подтверждение».
Я была тронута до глубины души и теперь с трудом подбирала нужные слова — казалось, они не отражают в полной мере моих чувств. Я смогла сказать Эду лишь то, что люблю его и хотела бы дать ему всё, что потребуется. И разве из-за голода по материнству я стала верна идеалам? Нет, именно идеалы и пробудили во мне давнее желание иметь ребёнка. Но я заглушила его ради некой могущественной силы, всепоглощающей страсти моей жизни. Мужчины могли посвящать себя идеалам и одновременно оставаться отцами. Но мужской вклад в рождение ребёнка — одна секунда, женский же занимает годы. Годы ты поглощена жизнью одного существа, и тебе нет дела до судьбы всего человечества. Я сказала Эду, что никогда не променяю идеалы на материнство, но с радостью подарю ему любовь и преданность. Мужчина и женщина могут любить друг друга и служить вместе великому Делу. Нам стоит попробовать. Я предложила Эду жить вместе, забыв о глупых предрассудках. У нас должен быть свой дом, пусть даже и бедный — его украсит наша любовь, он наполнится смыслом наших дел. Идея Эду понравилась, он крепко сжал меня в объятьях. Он — такой мужественный, сильный — никогда не любил демонстрировать чувства на людях, а теперь от радости забыл, что мы сидим в ресторане. Я пожурила его за то, что он забыл о былых манерах, но Эд продолжал радоваться как ребёнок. Таким я его ещё не видела.
Но наши планы мы смогли воплотить в жизнь лишь месяц спустя. Пока же газетчики сделали из меня знаменитость, и я ощутила, что на деле означает немецкая пословица «Man kann nicht ungestraft unter Palmen wandeln»63. Я знала, как американцы, а в особенности американки, помешаны на знаменитостях; женщины буквально охотились на всех, кто оказывался в центре внимания — будь то боксёр, бейсболист, актёр, женоубийца или дряхлый европейский аристократ. Моя тюремная эпопея обширно освещалась в газетах — и вот я тоже стала заметной фигурой. Каждый день приходили стопки приглашений на обеды и ужины, казалось, все хотят принять меня.
Из этого вала приглашений меня больше всего обрадовало то, что прислали Суинтоны — они звали меня на ужин вместе с Эдом и Юстусом. Их квартира была обставлена просто и уютно, украшало её множество антикварных вещиц и сувениров. Я увидела прекрасный самовар — его прислали русские ссыльные в знак признательности за неустанную работу Суинтона по защите их прав; изящный набор севрского фарфора от французских коммунаров, сбежавших после «кровавой недели» Тьера и Галифе в дни Парижской коммуны 1871 года; красивую крестьянскую вышивку из Венгрии… Всё это были знаки благодарности, дань выдающейся личности Суинтона — великого американского либертария.
Высокий, статный Суинтон вышел к нам в шёлковом колпаке поверх седых волос и чуть ли не с порога принялся меня распекать за то, что я говорила в тюрьме о неграх. В New York World он прочитал мой рассказ о тюремном быте — он ему понравился, но вместе с тем и неприятно удивил: откуда у Эммы Гольдман взялись «предрассудки против цветных»? Я ошеломлённо молчала. Какие расовые предрассудки можно было вообще углядеть в моих свидетельствах — тем более такому человеку, как Джон Суинтон? Я всего лишь показала, насколько отличалось отношение к больным, измождённым белым женщинам и здоровым негритянкам — любимицам надзирательницы. Я точно так же возмущалась бы, если бы обделяли цветных женщин. «Разумеется, разумеется, — кивал Суинтон. — Но всё же не стоило подчёркивать эту предвзятость. Мы, белые, совершили столько преступлений по отношению к неграм, что их не искупишь ничем. Надзирательница — животное, несомненно. Но я многое прощу ей за сочувствие к негритянкам». «Но она же размышляет вовсе не так, как вы! — запротестовала я. — Она добра лишь потому, что может ими прикрываться для своих делишек». Мои слова не убедили Суинтона. Он активно сотрудничал с аболиционистами, в Гражданскую войну был ранен — очевидно, что он питал симпатию к цветным и сейчас смотрит на ситуацию предвзято. Было бессмысленно продолжать спор, тем более что миссис Суинтон как раз позвала нас к столу.
Суинтоны оказались прекрасными хозяевами. Щедрый Джон обращался к нам с неподдельной теплотой; он был многоопытен, умел разбираться в делах и людях — для меня он стал настоящим кладезем информации. Он участвовал в кампании по спасению чикагских анархистов, от него я узнала и о других американцах с активной гражданской позицией, храбро защищавших моих товарищей. Суинтон рассказал нам о борьбе с Договором об экстрадиции между Америкой и Россией, о роли, которую он и его друзья играли в рабочем движении… Вечер у Суинтонов открыл мне Америку, мою приёмную страну, с новой стороны. Пока я не попала в тюрьму, то думала, что кроме Альберта Парсонса, Дайера Лама, Вольтарины де Клер и ещё пары человек здесь не существует идеалистов. Мне казалось, что американцы заботятся только о материальных ценностях. Рассказы Суинтона о борцах за свободу существенно углубили мои поверхностные знания. Джон Суинтон убедил меня, что американцы способны на идеализм и жертвенность не меньше русских анархистов. Я ушла из дома Суинтонов с воскресшей верой в Америку. По дороге обратно в центр я сказала Эду и Юстусу, что с сегодняшнего дня займусь пропагандой на английском языке в среде американцев. Разумеется, нельзя было забывать и о пропаганде в кругах иностранцев, но коренных социальных изменений могли добиться только местные граждане — с них и следует начинать просветительскую работу. С этим мы все были согласны.
Наконец мы с Эдом обзавелись собственным жильём. Я получила сто пятьдесят долларов за статью о тюрьмах в New York World, и на эту сумму мы обставили четырёхкомнатную квартиру на 11-й улице. Почти всю мебель приобрели подержанную, зато кровать и диван купили новые. Диван, письменный стол и пару стульев поставили в мой рабочий кабинет. Я попросила выделить мне отдельную комнату; Эд поначалу удивился — ему было и без того тяжело расставаться со мной на время работы, и свободное время он хотел проводить вместе. Но я всё же настояла на своём. Мои детство и молодость во многом отравило то, что комнату всегда приходилось с кем-то делить. С тех пор, как я стала свободна, я настаивала на уединении хотя бы на несколько часов в день.
Не считая этой маленькой размолвки, жизнь в нашем новом доме началась превосходно. Эд работал
