— Пойдемте! – согласился Анатолий, допивая кофе одним глотком.
Они покинули приемную, прошли по длинному коридору — пол был наклонный, так что у Анатолия сложилось впечатление, будто они спускаются под землю. Коридор упирался в круглую пустую комнату. Стены ее сияли, отделанные серебристым металлом.
— Красота! – сказал управляющий, любовно оглядываясь.
— Неплохо, – согласился Анатолий.
— Вы можете осмотреться, – предложил управляющий.
Анатолий прошел вперед, погладил холодную поверхность. В середине комнаты под потолком висел матовый шар. Анатолий остановился под ним, задрал голову.
— А что это такое? – спросил он.
— Это, – голос управляющего прозвучал откуда-то издалека, – это именно то, что решит навсегда все ваши проблемы.
— Ну, навсегда навряд ли, – не поверил Анатолий, услышал тихий шелест и резко обернулся. Дверь быстро закрывалась. Управляющий стоял в коридоре с улыбкой на лице, он помахал Анатолию рукой, словно прощался с ним.
— Что за чертовщина!? – только теперь он ощутил беспокойство. По полу вдруг прошла слабая вибрация. Анатолий почувствовал, как комната вокруг него начинает вращаться. Серебристые стены поплыли, и вместе с ними поплыло сознание Анатолия, голова закружилась, к горлу подкатила тошнота. А стены вращались все быстрее и быстрее. Преобразователь материи заработал. Анатолий побежал к двери. Формы его тела стремительно менялись, он уже не шел, а катился, сделался каплеобразным и растекся по полу…
Преобразователь отключили. В серебристую комнату вошел человек в форме госслужащего, отметил что-то в электронном накопителе, поднял Анатолия с пола и понес на склад. Там, за железной дверью, лежало не меньше сотни таких же, как и он, новообращенных — красные шары — те счастливчики, что обрели подлинную легкость бытия. Когда-нибудь детская рука отпустит веревочку — последнюю нить, связующую их с человечеством, и они отправятся в бесконечность — легкие и спокойные, в сладостное одиночество свободного полета.
Эрафия
Январь две тысячи семидесятого выдался теплым и слякотным. В моей убогой жизни он ровным счетом ничего не изменил. Есть было по-прежнему нечего. На выпивку наскребал с трудом. День за днем я шлялся по городским стройкам в надежде найти хоть какую-нибудь работу. Согласен был даже трудиться под землей, на самых нижних этажах землестроя, лишь бы платили исправно. Только кто возьмет на работу человека? Да еще с такой помятой физиономией, как у меня. Я было договорился с одним типом поучаствовать в нелегальных боях без правил — человек против андроида, но, получив накануне аванс, так надрался, что на следующий день мог думать только о лечении похмелья.
Катюха-стерва каждый день ворчала, что денег нет, и если я не найду работу, она, пожалуй, свалит к тому, кто поудачливее.
— Гадина! – я замахнулся, но бить не стал — никогда не мог ее ударить… потому что любил. Проклятое беспомощное чувство, со временем ставшее для меня еще одной обузой.
Яростно хлопнув дверью, я вышел из комнаты с выцветшими обоями и воняющим кошачьей мочой диваном. Мы существовали в этом гадюшнике вот уже второй год. Найти что-нибудь поприличнее за те жалкие гроши, что мне удавалось время от времени зарабатывать, было попросту невозможно. Лифт в этом доме не работал никогда. Я поднимался к нулевому этажу по грязной лестнице. Заплеванные ступени усыпаны окурками. На лестничных площадках исходили зловонием кучи отбросов — вакуумный мусоропровод сломался еще до того, как мы сюда въехали.
Дверь в подъезд кто-то снова неаккуратно вскрыл, раскуроченный электронный замок висел на разноцветных проводах. Весь подъезд оказался расписан антиправительственными лозунгами.
Отчаяние внушает людям безрассудство. Самый первый смельчак — тот, кому уже нечего терять. Недавно полиция поймала одного любителя настенной пропаганды и нашла у него в кармане баллончик с краской. Неудивительно, что парня забили до смерти. Полицейский департамент работал круглые сутки, выявляя неблагонадежных, и отбраковывая их от законопослушных граждан — сытых толстосумов и таких же несчастных кретинов, как я.
Серый город, где никогда не бывает солнца, гудел, словно рой насекомых. Удушливый смог отравлял воздух, лишал улицы света. Над головой проносились красивые цветные катера на водородном топливе. А по растрескавшемуся асфальту бесконечным потоком тянулись вереницы дешевых бензиновых автомобилей. Ряды окон в многоэтажных небоскребах скрывали богатых граждан, а под землей ютились бедняки.
Шагая по сырому тротуару, я смотрел только под ноги, не желая встречаться взглядом с прохожими. В их лицах мне чудилась издевка. Слишком явно во мне читался неудачник. Сквозь дыру в левой подошве просачивалась холодная влага. Зимой я отморозил ступню, по вечерам ее ломило, но на новую обувь денег все равно не было.
Эти ботинки я купил несколько лет назад, когда устроился таскать мясные туши на скотобойне. Меня привел приятель, иногда мы вместе коротали время за бутылкой, представил хозяину. Владелец скотобойни сам немного походил на мясную тушу — наверное, за долгие годы успел сродниться с мороженой говядиной. Опросив меня с таким пристрастием, как будто я должен был занять место бухгалтера, он, наконец, согласился взять меня на работу. Чем изрядно меня удивил. Должно быть, думал я, закидывая на плечо очередной промороженный труп, что-то в моей внешности подсказало хозяину, что я подхожу для разгрузки туш как никто другой.
Мой приятель трудился на адском конвейере не один месяц и весь насквозь пропитался говяжьей кровью и удушливым запахом смерти. Но ему работа нравилась. «Только здесь, – говорил он, – я чувствую себя человеком. Если бы у меня не было этой работы, даже не знаю, каким бы я был сейчас. Наверное, таким же, как ты — алкашом и неудачником, не приведи господь».
За первый день я так укатался, работая в компании двух десятков безмятежных андроидов и нескольких унылых кретинов из плоти и крови, что вечером стал ни на что не годен.
— Импотент! – визжала Катя. Пока я рвал жилы, эта тварь умудрилась где-то надраться. И теперь, пьяная и шебутная, хотела мужика. А я еле языком ворочал. Все остальное желало погрузиться в глубокий отдых и лежать без движения до самого утра.
— Пшла вон… — вяло пробормотал я. На полноценный скандал у меня не хватило сил.
А потом я лежал в темноте, слушал, как она храпит, и думал, что бабы — существа, устроенные совершенно неправильно. Иначе, почему с возрастом они хотят секса все больше? А вместе с желанием секса растет и живот. В то время как грудь повисает, а кожа делается дряблой. Ну, кто, скажите на милость, захочет такую кикимору, как Катя?.. Хотя кто-то же напоил ее. Подруг у Кати нет, значит, она нашла себе очередного любовника.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
