— Скажи ей: воистину, на скале — как прежде — Искатель!
Снова склонился в молчаливом поклоне туземец:
— Ты больше ничего не скажешь, таксыр?
Я покачал головой.
— Но ты будешь в своей пещере? Она сойдет к полуночи.
Близко, с откоса скалы, прогудел, разрывая воздух, рог.
— Двенадцатая стража! Воины сменяются у башни. Она уже в пещере, Искандер!
Он рванулся, безумным движением, невольно увлекая меня, к распахнутому окну, и наклонился. Припав рядом с ним на ковер, я подставил грудь подымавшемуся от Пянджа рокоту. Тьма непроглядная, — но далеко внизу, над самой водой, я заметил словно отблеск какого-то, от скал излученного, свечения…
— Она там, — шептал благоговейно и страстно кала-и-хумбец. — Ты видишь пасть пещеры, таксыр. Она уже там… Она знала, что ты придешь…
Я смотрел, не отрываясь. Свечение становилось явственнее. Казалось, на взмывы ревущей в пропасти реки ложатся розовые, словно заревые отсветы.
* * *
Когда я выпрямился — туземца уже не было в комнате. Жорж недвижно лежал на груде одеял и подушек. Спит или нет? Сколько прошло времени с той минуты, как я наклонился?
* * *
Смотав притороченный к моему седлу аркан (по обычаю, у изголовья кровати сложен был конский убор Аримана), я обежал рукой обводы распахнутых над пропастью окон: камень, камень, гладко отесанные брусья. У крайнего — запнулся ногой до боли: глубоко вогнан в пол заржавый, покривелый крюк. Закинул петлю, затянул узел, оборотом перекинул на правую руку конец и, крепко держась левой за порог окна, свесил тело на откос скалы. Ноги не могли нащупать упора. Медленно отпуская аркан, я стал опускаться на весу. Звеня от напряжения, уходила вверх веревка: упора не было по-прежнему. Рев реки доносился снизу насмешливо и злобно. Мгла кромешная и вверху и внизу.
Я вытянул свободную руку перед собою прямо — пустота; обвел кругом — пусто. Засмеявшись, я пустил быстрее веревку: она обожгла руку. Свободный конец, свистя, ударил по ногам: аркан был на исходе. Но в тот же миг резнул по тонким подошвам чувяк каменный выступ. Я знал, что он будет!
И, все еще улыбаясь — не так, как тогда, в Макшевате, — я лег грудью на холодную скалу, бросив ненужный конец. Закрыв глаза, нащупал ногою под собою новый оскал ската и быстро стал спускаться, с зубца на зубец. Спуск был почти отвесный; всплеск волн становился все ближе; все раздельнее звучали слагавшие его шумы. Пахнуло холодом.
Я снова закрепился на влажном, осклизлом выступе и осторожно огляделся.
В заревом, ярком и зовущем снопе света, рвавшемся из скалы, саженях в пяти — не дальше — подо мною, бурлила, вскипая белою пеною, стремнина. Выше, ниже, в стороны — все та же непроглядная тьма.
Что-то мелькнуло у самого лица, беззвучное и быстрое. Птица? Летучая мышь? Нет… Мохнатым почувствовалось оно мне на полете.
Я спустился еще. Внезапно свечение исчезло. Между ним и мною вздвинулась темная — темнее облегавшей меня ночи — громада утеса. Подняться или продолжать спуск? Переступил, колеблясь, — и сорвался.
Сознание замкнулось. На миг… Скользнула нога по замшелому камню, тело пригнулось прыжком — и со дна расселины, на которое я встал, влево, совсем близко, открылся вход в пещеру. Как в кратере перед извержением, ложился на каменное обрамление отсвет, где-то там, далеко, в самой глуби клокочущего огня.
Прислушался к пещере: тихо. Войти пришлось почти ползком. Но через несколько шагов свод пещеры сразу взметнулся вверх гроздьями сталактитов. Блеснул клубящийся огонь утвержденных в стене, в тяжелых железокованых кольцах факелов, над бледной тканью узорного ковра.
Белая тень скользнула мне навстречу, неторопливая, спокойная, властная, закинув над чернокудрой головой белые сильные руки. Но печальными повиделись пристальные, ясные, до дна ясные — глаза.
Я рванулся к ней всею силою, всей внезапно поднявшейся на душе жгучей, несказанной радостью. Но она остановила меня взглядом. Губы дрогнули: в третий раз за сегодняшний день я услышал ее голос:
— Ты прежний?
— Разве я знал себя прежде?
Молчать — нестерпимо… Сказать — не могу.
Она заговорила снова:
— Ты дальше не пойдешь, Искандер? На Заповедную Тропу, к Крыше Мира?
* * *
И от слов этих — явь. Так ясно стало, что вот сейчас я отвечу, и зачадят факелы, и я останусь один в замертвелой пещере… закаменелым, отверженным, навсегда забывшим улыбку… И одиноким, тяжким будет путь мой по Заповедной Тропе… И опять, без ответа, я опустил голову.
В дальнем углу багровел под огнем факелов, оскаля зубы, высоколобый череп.
Тише, совсем тихо, она повторила вопрос:
— Ты не пойдешь дальше, Искатель?..
Тогда я взглянул ей прямо в глаза, мысленно прощаясь с нею. Но все же сказал — я помню: глухо, но твердо — в первый раз в жизни, воистину твердо — звучал голос:
— Пойду, Пери.
Она тихо вскрикнула… Солнечной радостью заискрился, разгорелся взгляд. Как днем, светло стало в пещере… Я невольно опустил веки от этого нестерпимого света. И, опуская, почувствовал на своих губах ее губы.
* * *
С утра — обычная на поездке работа. Обошли город. Осмотрели ткацкие мастерские. Поднялись на горные пашни: воистину чудо. Сколько человеческого труда должно было уйти на то, чтобы отвоевать от камня крошечные эти лоскутки кремнистой земли, распаханные огнем и мотыгой на такой круче, что и стоять трудно, не то что работать; по скату глыбами отгорожены эти поля от осыпи, от горного ливня; пробиты по кайме их стоки для жадной вихревой воды…
Водили нас смотреть порфировые чаши — те, у которых вздыбился Ариман. По преданию, вытесаны они дивами на вечное поминовение не выпитого Пери и Искандером венчального вина: в древности, до ислама, вином венчались дарвазцы.
Обедали у бека. Белый весь, важный, тихий, хороший старик. Здешней крови — от старых, от давних дарвазских ханов. Этому не нужны рассказы о «Фитибрюхе», о дворцах и машинах. Слушает, как мы рассказываем его чиновникам — под одобрительное, жадное их причмокиванье, — и чуть шевелятся снисходительной улыбкой губы над белою волнистою бородой.
Вечером записывали песни, варианты сказания о Пери и Искандере.
* * *
На четвертый день мы начали расспросы о Заповедной Тропе: где она, как по ней пройти.
До сих пор все шло прекрасно. Даже антропометрические измерения (под обычным предлогом — «снять точный рисунок») не вызвали никаких осложнений. Туземцы помогали в наших работах чем могли, часто недоумевающе, часто смешливо, но всегда ласково и охотно. Стоило нам, однако, заговорить о Тропе…
