Он размахивал шпагой перед собой; нападавшие отступили, но со всех сторон раздались угрожающие возгласы:
– Коли его мечом!.. Выбейте у него оружие!.. Это наемник проклятого кардинала!.. Он должен был охранять убийц!..
Монтесекко отбил несколько направленных на него мечей и закричал:
– Я не имею ничего общего с убийцами… Это вы убийцы, если хотите пролить кровь невинного человека. Ведите меня на суд… Я дам ответ и докажу мою невиновность… Назад! Или я буду рубить!
Толпа опять отступила, но голоса гудели, как рычание хищника, готовящегося к прыжку.
Высокий, плотный мужчина из цеха чесальщиков выступил вперед, говоря:
– Капитан прав, его вина не доказана, хоть он и имел сношения с преступниками… Благородный Лоренцо сам предостерегал нас против незаконного возмездия. Если он хочет предстать перед судом, то наша обязанность свести его в синьорию и передать совету.
Кое-где раздались слова неудовольствия, но толпа все-таки послушалась мастера из такого почтенного цеха. Шум стал утихать.
Монтесекхо вложил шпагу в ножны и сказал:
– Я подчинюсь решению совета… и верю вашему слову, – добавил он, обращаясь к чесальщику.
Высокий мужчина пошел вперед, Монтесекко последовал за ним, со вздохом взглянув на дверь в соседнюю комнату, и шествие направилось ко дворцу синьории. Тут капитана сдали караулу, а чесальщик и еще несколько человек пошли в зал заседаний объявить, что привели капитана Монтесекко, служащего при кардинале Риарио и заподозренного в участии в покушении на убийство Медичи.
Чезаре Петруччи только что вернулся от Лоренцо.
– Над ним свершится суд! – торжественно произнес гонфалоньер. – Скажите это народу, а сами можете присутствовать при суде и решении. В такое время народ должен видеть, что избранные им представители исполняют свой долг без лицеприятия.
Монтесекко ввели в зал заседаний и подвергли строгому допросу о его пребывании во Флоренции и о преступном замысле, с руководителями которого он состоял в личных сношениях.
– Я мог бы сказать вам, благородные синьоры, – спокойно отвечал Монтесекко, – что вы не судьи надо мной, так как я не подданный Флорентийской республики, но это были бы излишние пререкания, ибо я в вашей власти. Я солдат и пустых слов не люблю, также и трусом никогда не был, а ложь – трусость, потому я вам скажу все, как было, тем более что это лучше всего послужит моему оправданию.
– Это самое лучшее, что вы можете сделать, – заметил Петруччи, – тем более что мы удостоверили истину другими свидетелями, а ложь может только ухудшить ваше положение.
Монтесекко ясно и подробно рассказал, как Франческо Пацци, архиепископ Сальвиати и граф Джироламо предложили ему участвовать в свержении Медичи и изменении порядков во Флорентийской республике, введя войско в город из Имолы для подавления народного движения. Он же хотя и находился на службе у графа, но поставил свое участие в зависимость от одобрения плана его святейшеством папой.
– И папа дал это согласие? – спросил Петруччн.
– Так точно, – отвечал Монтесекко, – иначе я немедленно бы отстранился от этого дела.
Среди присутствующих послышались сдержанные проклятия, а Петруччи воскликнул:
– Это ужасно! Представитель Христа на земле одобряет предательское убийство. Тщательно записывайте показания капитана, чтобы ни одного слова не было пропущено, – сказал он, обращаясь к советнику, составляющему протокол.
– Вы ошибаетесь, благородные синьоры, – твердым голосом заявил Монтесекко, – его святейшество разрешил, правда, перемену правления Флорентийской республики, на которое жаловались сами же флорентийцы, как Франческо Пацци и архиепископ Сальвиати, но он самым решительным образом запретил проливать кровь.
– Значит, мудрый Сикст думал, что правление республики может быть свергнуто без кровопролития и Медичи могут быть устранены живыми? – с ядовитой усмешкой заметил Петруччи.
– Я говорю правду, – торжественно произнес Монтесекко, – и клянусь в этом кровью Спасителя.
– Говорите, говорите дальше! – покачав головой, сказал Петруччи.
Монтесекко рассказал, как граф Джироламо посылал его к Лоренцо, и граф Джироламо, по его словам, тоже изменил свое намерение и приказал ему приведенное тайно к воротам Флоренции войско отослать назад, но заговорщики действовали быстро. Медичи предполагалось схватить и арестовать во время парадного завтрака в честь кардинала, но так как Джулиано был не здоров, то решили выполнить план в церкви, во время обедни.
– Осквернение храма с согласия папы и архиепископа! – воскликнул Петруччи.
– Его святейшество ничего не знал о способе выполнения плана и не давал никакого приказания или согласия. Я же, узнав, отказался от всякого участия, ибо считал это, как и вы, осквернением храма и знал, что подобные действия противоречат желанию святого отца. Вот все, что я имею сказать, и, клянусь Богом, это святая истина.
Советники и граждане были расположены в пользу Монтесекко его спокойствием и достоинством.
– Удалитесь в соседнюю комнату, – приказал Петруччи. – Мы обсудим и решим, как повелит долг.
Монтесекко поклонился и ушел в сопровождении двух солдат.
– Итак, синьоры, какого вы мнения? – спросил Петруччи.
– Капитан – храбрый солдат, – сказал Содерини, старший советник. – Он повиновался тем, у кого состоял на службе, и не принимал участия в ужасном преступлении. Показания его важны для нас, так как указывают наших врагов. Мое мнение – выслать его за границу и под страхом смерти запретить вступать на нашу территорию.
Остальные члены совета согласились с ним.
– А вы, граждане, что вы на это скажете, что бы вы сделали? – спросил Петруччи.
– Он храбрый солдат, – сказал чесальщик, – и не хотел участвовать в убийстве… Пусть живет, виновные уже наказаны.
Граждане согласились с ним, но Петруччи встал и сказал громким голосом:
– Капитан Монтесекко – храбрый солдат и сказал нам правду – что свидетельствует о его мужестве, а пожалуй, и умно, – что он не принимал участия в убийстве, но по собственному ли решению или потому, что другие опередили его, – это не доказано. Во всяком случае, он готов был ограждать последствия убийства, он ввел войска графа Риарио, состоящего в мирных отношениях с республикой, в наш город, чтобы свергнуть наше правительство и отнять независимость у народа в угоду Пацци. Это вероломство и государственная измена, преступление, которое мы, даже по отношению к иноземцу, можем и должны карать смертной казнью. Не в наказании дело. Мы могли бы и не применять ее к менее виновному, а дело в примере. Если вы будете милостивы там, где затрагивается независимость, высшая святыня нашего отечества, то наши враги всегда найдут исполнителей для новых коварных нападений. Свет должен знать, что неумолимо подвергнется смерти тот, кто дерзнет коснуться нашего управления, наших законов и граждан, облеченных нашим доверием, хотя бы как пособник. Вспомните благородного Джулиано, погибшего от кинжала убийц. Подумайте, что было бы с вами, если бы лицемерные священники убили и Лоренцо, а потом войско капитана явилось бы укрощать вас и подчинить ваших потомков игу римского владычества. Подумайте об этом, синьоры, и вы, граждане, и вы согласитесь, что мы должны ради себя и ради памяти Джулиано показать пример на каждом далеко или близко причастном к преступлению, чтобы никто не решился впоследствии на такое злодеяние.
