Такой порядок существовал всегда. Он был установлен задолго до появления Циклопа, и одноглазый ревнитель истины был только наследником воровского царства, взяв в свои руки скипетр и яблоко.
Однако Гордей устраивал свое царствие по-особому, привнося в него монашескую мораль. На каждого ослушавшегося он накладывал епитимью, заставляя отступника подолгу молиться или без корысти для себя собирать для братии милостыню; а то и просто повелевал стоять на площади без шапки и орать во все горло, что он, дескать, клятвоотступник и требует всякого покаяния. Рядом лежала обычно плеть, и ослушавшийся Гордея слезно умолял каждого прохожего лупить его кнутовищем вдоль спины.
Единственное, в чем не ведал меры Гордей, так это в питии и в прелюбодеянии. Его безмерная утроба вмещала в себя зараз до полведра браги, а по городу гуляли слухи о том, что однажды он сумел перепить самого Никифора Ключника, который не выходил на Красную площадь клянчить милостыню без того, чтобы не выпить ведро настойки, а вместо денег он обычно просил поднести ему ковшик студеной медовухи.
Несмотря на монашеский чин, Гордей не знал меры в женах. Часто он появлялся в окружении баб, как самодержец в сопровождении бояр. До утра на самом верху башни, где находилась комната Гордея, раздавались крики счастья и сладостной истомы. А ранним утром в окне появлялся и сам хозяин Городской башни. Он сладко потягивался, смачно плевал вниз и, с интересом проследив за полетом сопли, шел молиться. О богослужении он не забывал никогда и частенько в низенькой часовенке проповедовал заблудшим братьям о мирской суете. Даже самая бесшабашная ночь не могла отвратить его от утренней молитвы.
А помолившись, и грешить было легко!
Гордей Циклоп всегда ревниво оберегал свои границы от всякого посягательства, безжалостно расправляясь с каждым новоявленным хозяином, посмевшим оттеснить нищих с базаров и площадей. Когда такое случалось, то счастливчик никогда не пировал более недели, и вскоре его находили повешенным далеко за посадами, или рыбаки сетями вылавливали распухший труп. Гордей, как наседка, оберегал от возможных неприятностей свой несмышленый выводок. Если и существовала сила, способная потягаться с ним, так это Яшка Хромой.
Два чернеца. Два разбойника. Они поделили между собой Москву так же легко, как во время обеда царь ломает пирог, чтобы угостить своих ближних бояр. Яшка хозяйничал в посадах, обложив деревеньки сносной данью. Не захотят выплатить долг селяне, так разбойники избы подожгут, и управы на них не сыщешь.
Гордей промышлял в Москве. И только в прошлом году Яков посмел оттеснить калек с Семеновской площади, а вот сейчас повыгонял нищих и с базаров.
Нищие ввалились к Гордею Циклопу всем миром, перебивая друг друга, поведали о проделках Яшки Хромого.
Чернец смахнул с колен молодую девку, хлопнул ее по бедру и сказал:
— Некогда мне, Марфа… дела артельные ждут, а ты мне завтра в баньке спинку потрешь, — и, оборотясь к взбудораженной черни, со значением вопрошал: — Стало быть, Яшка Хромец вас с базаров попер?
— Прогнал, батюшка, прогнал, Гордей Яковлевич, — кланялись просители,
— А какого вы тогда дьявола стоите?!
— Да не стояли мы, батюшка. Как умели, так клюками и отмахивались, да разве с такой оравой справишься!
Циклоп хмыкнул, понимая, как нелепо выглядели нищие, размахивающие костылями. Ну и народу, видно, собралось, чтобы посмотреть на эту потеху. Эта забава поинтереснее пляшущих медведей.
— У них народу поболее будет., как набросились все скопом, так и выпроводили с базаров. А кто упирался шибко, так того повязали и на телеге за город свезли.
— Сколько же их было?
— Много, государь! Может, тысяча, а может, и поболее.
Видать, Яшка Хромой поднабрался силы, иначе отчего ему с Циклопом воевать? Готовился, по всему, не один день, призвал бродячих монахов со всей округи. А эти детины, по дорогам шастаючи, совсем татями сделались. Непросто будет с ними совладать.
Циклоп почувствовал, как лоб под повязкой намок, он убрал ленту, вытер ладонью взмокшее лицо, и бродяги увидели вместо левого глаза огромную яму.
Предстоящая встреча Циклопа Гордея и Яшки Хромого будет столкновением двух великих государей, в котором один обязательно втопчет другого в грязь и будет это делать с яростью разбушевавшегося слона.
А Яшка хорошо подготовился, даже телеги привез. Если верить молодцам, то на одного калеку с дюжину отроков приходится. Теперь уже в Городской башне не отсидеться.
— Так, — протянул Гордей, — если ему дальше потакать, так он меня и с Городской башни попрет.
— Попрет, батюшка, истинный Бог, попрет, — пискляво голосили просители, не смея пройти в глубину комнаты. — Он таков!
— Ладно, будет ему еще. Эй ты, Гришка! — окликнул Циклоп широкоплечего монаха в ветхом рубище с тяжелыми веригами на толстой шее. — Созывая всю нашу братию, пусть к сторожевой башне подходят. Накажем супостата. А еще народец разный с посадов покличь. Яшка Хромец их такой данью обложил, что они едва дышат, горемышные.
Гришка был правой рукой Гордея Циклопа. Высоченный, одаренный от природы огромной силой, он казался языческим Ярилой, пришедшим из древнеславянских преданий. Природа вырубила его так же просто, как древние ваятели тесали своих идолов: огромную лохматую голову прикрывал шлык, который был тесен, и строптивые желтые волосья вылезали из-под сукна, как солома из стога сена; его широкие плечи ссутулились под тяжестью огромных цепей, которые больше сгодились бы для того, чтобы держать на них свирепых медведей. Однако было ясно: распрями Гришка плечи — и спиной сможет заслонить далекий горизонт. Чугунный крест вполовину груди казался к его долговязой фигуре такой же естественной деталью, как огромные ручища и ноги в толщину бревен.
Некогда Гришка был надсмотрщиком в Чудовом монастыре, и всякого татя пробирало до кишок, когда он видел былого надзирателя.
Был он надсмотрщиком строгим, татей не жалел и ходил с кнутом в двенадцать хвостов по монастырскому двору, как пастух среди безмозглой скотины. Не однажды по велению игумена пытал разбойников огнем, дознаваясь до правды. Так оставалось до позапрошлого года, до тех самых пор, пока он не влюбился в молодуху по имени Калиса, придушившую прижитого во грехе дитя; именно это прегрешение и дало ей приют в каменных стенах Чудова монастыря.
Девка была необыкновенно красивой, а зеленые кошачьи глаза казались на ее лице сверкающими изумрудами. Только сатана способен принять такой облик, а тогда чего ради искушать монаха? На первую улыбку девицы Григорий ответил кнутом, а потом долго в тишине кельи умолял Господа отвести его от беды. А когда девица посмела заговорить с монахом, он ответил ей поклоном, как высшей силе:
— Кланяюсь тебе, матушка.
Монах колол себе руки, прижигал тело раскаленными прутьями, а когда понял, что не осталось у него более сил, чтобы противостоять колдовским чарам, отомкнул темницу.
— Уходи отсюда, — произнес он. — Прости меня, Господи, за грех! — поднял он голову к небу. — Рясу вот эту накинь на себя. А лицо под клобуком спрячь, иначе вратник не выпустит.
Девку упрашивать было не нужно. Она облачилась в монашеский куколь, спрятала волосья под клобук, а потом, подняв глазищи на надзирателя, спросила:
— Как тебя звать? Так и не открылся ты мне.
— Ежели суждено встретиться, то называй Григорием, — был ответ.
Обман раскрылся на рассвете.
Гришку повязали в его же келье. Монахи яростно пинали его ногами, требовали признания, а он, взяв на себя один грех, немедленно взваливал еще больший:
— Люба она мне! Люба!
В рваной рясе, избитого в кровь, Гришку втолкали в темницу, в которой не далее как вчерашним вечером он был надзирателем. Десять татей, распознав в новом узнике недавнего мучителя, молча сходились со всех сторон, чтобы порешить монаха. Это была камера для отверженных. Для тех, кому уже никогда не суждено увидеть света. Здесь содержались убивцы и безбожники. Камера помещалась в толще многометровой стены и соединялась с прочими кельями глухим коридором. Смотрители могли не появляться здесь по нескольку дней, и если и приходили, то только для того, чтобы принести черпак воды и ломоть сухого хлеба. А когда на третьи сутки появился караульничий, сменивший на этом посту Гришку, то увидел десять распухших трупов. Григорий безмятежно сидел рядом и объяснял онемевшему от ужаса надзирателю:
— Не поладили мы малость. Обиду они на меня держали, вот и пришлось их успокоить. — Покой этот был вечен, и, оборотя глаза к небу, Гришка приговорил: — Царствие им небесное. А ты проходи, чего вдруг оробел? Да не трону я тебя. Я уже молитву над убиенными прочитал. Жаль, кадила нет… Но ничего, и так сойдет, теперь их только в землицу класть.
