— Признаться, господин оберст, — ответил он, — я польщен таким доверием.
В полдень фон Штауберг решил представить Соколова какому-то, по всей вероятности, очень важному лицу. Оберст был одет в парадный мундир при орденах. Мясистые волосатые руки его были затянуты в лайковые белые перчатки, которые, казалось, вот-вот лопнут по швам.
В приемной секретарь сообщил фон Штаубергу, что шеф находится в имперской канцелярии, что “он просил господина оберста подождать”.
Соколов присел на жесткий резной диван, а фон Штауберг, встретив среди ожидающих старых знакомых, вполголоса беседовал с ними. Уловив настороженным слухом несколько раз оброненное офицерами: “Адмирал приказал… адмирал рассчитывает… адмирал не одобрил…” Соколов понял, куда попал.
Внезапно, прихрамывая, в приемную стремительно вбежал низенький смуглый седоволосый человек в адмиральском мундире. Все торопливо поднялись, почтительно вытянулись и выбросили руки вперед.
По холодному властному взгляду, которым адмирал за мгновение успел окинуть присутствующих, можно было судить, что он не в духе. Не отвечая на приветствия, он скрылся в кабинете.
И опять зашелестели голоса: “Адмирал был в ставке… с фюрером…”
“С фюрером!” Именно Гитлер и вывел из себя адмирала. “Не доволен разведкой! Какими оскорбительными словами обрисовал фюрер на совещании работу абвера! Он поносил его — Канариса, человека, который в свое время, создавая фонды, добывал средства, всячески способствовал пропаганде фашизма, подталкивая и проталкивая Гитлера к власти. Канарис — не Геббельс! Канарис — не Гиммлер! У меня работа, а не “теоретические” рассуждения! Фюрер ослеп! Он не видит льстецов, окруживших его. А они цепляются лишь за “место под солнцем”. До чего дошло! В третьей империи разведывательной службой стали заниматься все. Гиммлер завел разведывательный аппарат. Собственную разведывательную службу имеют Риббентроп, Геббельс, Розенберг и Кальтенбруннер. Они только путаются под ногами и мешают абверу. А Гитлер спрашивает за все с меня, винит меня во всех промахах и неудачах…”
Адмирал поморщился, вспомнив сцену в кабинете Гитлера. С гневным лицом фюрер бегал из угла в угол и ругался, не стесняясь в выражениях.
— Ваши работники, адмирал, бездельники! Вы проморгали подготовку русских к форсированию Днепра. Вы с генеральным штабом ответственны перед Германией за ее теперешние неудачи на Восточном фронте. Вы ответственны! Вы…
— Мой фюрер!
Но Гитлер не желал слушать оправданий.
— Мой фюрер, — настойчиво повторил адмирал, — я предупреждал ставку о возможном форсировании русскими Днепра с марша. Мне не поверили.
— Какой осел мог так рассуждать! — выкрикнул Гитлер и потребовал стенограмму совещания.
Принесли стенограмму. …Знаете ли, дорогой адмирал, — секретарь читал высказывание самого фюрера, — я не верю, что русские будут вообще наступать. Это всего лишь крупный блеф. Данные вашего абвера неимоверно преувеличены… Я вам советую немедленно отправить в сумасшедший дом автора этих прогнозов… Я твердо убежден, что на востоке ничего не случится…”
Гитлер метнул на Канариса испепеляющий взгляд и приказал прекратить чтение.
С поднятыми кулаками, совершенно утратив самообладание, стоял он напротив адмирала.
— Вам нечего меня поучать! Я командую германскими военными силами. Я накопил практический опыт, какой ни вам, ни господам из генерального штаба никогда не получить. Клаузевиц, Мольтке и Шлиффен были бы на моей стороне! Я не думал раньше, что мои генералы существуют лишь для того, чтобы носить нарядные мундиры! Теперь я в этом уверен!
“Фюрер стал заносчив, — зло думал Канарис. — Пожалуй, мне следует как-то активизировать деятельность Герделера, Вагнера, Ольбрихта, фон Трескова и графа Штауфенберга. Они должны поторопиться. Если бы англичане были решительнее, то фюрер давно бы был изолирован. Испания, Италия, Франция… сочувствующих много, а дела… Удача! Убрать Гитлера!.. Убрать и как можно скорее. Не столь важно, что претендент на пост главы государства Бек не та фигура. Он не сможет поднять и поддержать престиж, но все же…
Канарис вызвал секретаря.
— В приемной ждет оберст Штауберг?
— Садитесь, — сказал он вошедшему, не поднимая на него взгляда.
Фон Штауберг осторожно опустился в кресло. В кабинете адмирала было прохладно и пусто. Со стен смотрели портреты его предшественников — бывших начальников немецкой военной разведки. Бросалась в глаза огромная карта мира. На ней ни одной пометки. Но фон Штауберг знал, что из этого кабинета тянутся незримые нити во все государства.
— Рассказывайте, — попросил Канарис. — Итак, затея со стрельбищем провалилась. Мюллер убит. Не убит, а зарезан! Какими еще “добрыми” вестями порадуете вы меня? — адмирал не скрывал иронии.
— Мой адмирал! Я прибыл в Берлин с бывшим майором русской армии Сарычевым по вашему вызову.
— Хочу напомнить, оберст, что ваше чутье потерпело фиаско на Крафте. Вы на него когда-то тоже возлагали большие надежды. Не так ли? Ваша деятельность в Прибалтике тоже не вызывает у меня особого восторга… Сарычев?.. Не будет ли и здесь осечки?
— Использование Сарычева исключает просчеты.
— Интуиция?
— Мой адмирал! В данном случае нет… Я знаю Сарычева. Вернее…
— Вы?
— В девятьсот восемнадцатом году мой отец генерал Штауберг был связан с его отцом на Украине. Позднее Сарычев-старший работал на нашу разведку и был расстрелян в Заволжье чекистами. Кроме того, проведена проверка по всем каналам.
— О! Тогда, пожалуй! Ваш отец, Альберт, был серьезным человеком. Еще раз напоминаю вам об особой ответственности этой операции. От ее исхода зависит, если хотите, судьба Германии.
Выслушав обстоятельный доклад оберста о подготовке операции “Королевский гамбит”, Канарис возвратился к разговору о Сарычеве.
— Для его безопасности и упрочения в тылу русских возникнет необходимость передать Матильду Фогель в руки чекистов. Пусть она станет той самой пешкой в разработанном вами гамбите. Пешка отведет подозрения от нашего короля. Надо сделать так, чтобы к разоблачению Фогель какое-то косвенное отношение имел и Сарычев. Матильда сделала для нас все. А то, что знает она о нашей деятельности, давным-давно известно коммунистам… Жаль, конечно, что пешкой в этой игре мы должны сделать обаятельную женщину. Крайняя необходимость вынуждает иногда и на такие поступки… Для изготовления секретного оружия, о котором так любит упоминать фюрер, нужно время. Я не сомневаюсь, что это колоссальное по силе оружие поставит мир на колени! Но вы, оберст, знаете, что русские ученые проникли в ядро атома. Не сегодня-завтра атом у них будет работать. Есть опасность, что они быстрее нас создадут то самое секретное оружие, на которое мы так надеемся. Вам, оберст, и это понятно. Через месяц—два из Риги вы должны начать разработанную вами операцию. Пусть это станет задачей номер один. Для успеха Сарычева не жалейте ни денег, ни людей. Хоть по трупам наших разведчиков он должен проникнуть в научный центр города Н., должен проявить свои способности, чтобы выполнить задание: либо раздобыть расчеты, а затем ликвидировать физика Крылова, либо захватить физика Крылова и ликвидировать все расчеты… Объявите русскому, что за безупречную службу отца фюрер жалует его немецким подданством, награждает Железным крестом и, учитывая будущие заслуги, присваивает звание майора германской армии. Поздравьте его. Беседовать с ним не буду. Кстати, если станет известно, что, кроме вашей агентуры, Сарычевым занимались другие люди, — не волнуйтесь: я тоже вел тщательную проверку. Для того чтобы он чувствовал себя в городе Н. среди ученых уверенно, направьте его в разведывательную школу в Померании. О режиме для него я договорился. Там ждут.
