Что его заботило по мере приближения войны к завершению, так это ее общее экономическое влияние на страну. С высоты британской решимости сражаться оплата счетов и будущая жизнеспособность британской экономики были отодвинуты в сторону. Они не должны были оставаться там в неопределенности. В течение большей части войны Черчилль применял власть с рассчитанной беззаботностью (на публике) об экономической базе, которая была жизненно важна для власти. До 1945 года было бы глупостью предполагать, что расходы на увеличение жизненного уровня получат немедленный и длительный приоритет. В действительности, во время кампании его замечания о семейном бюджете, жилищном строительстве и социальном страховании никоим образом не показывали провозглашение враждебности к «социальной реформе», но в этой области Черчилль не мог сделать себя звучащим более амбициозно и с большим энтузиазмом, чем лейбористы. К концу долгой войны избиратели более желали близких социальных перемен, чем непонятных экономических и промышленных перспектив. И сам Черчилль должен был полагать, что просторные, солнцем освещенные взгорья находятся не за гранью возможности[95].
Потеря власти в 1945 году, какой бы вес ни придавался вызвавшим ее факторам, явилась для самого Черчилля потрясающей неожиданностью. Среди многих перипетий его извилистой карьеры ничто не было более унижающим. Это было легче перенести, если бы он почти скромно укрылся за знаменем партии и таким образом не выставил себя столь заметно на суд избирателей. Даже в его собственном округе, где ему не противостояли ни лейбористы, ни либералы, независимый кандидат, настоявший на том, чтобы остаться, получил неплохой список. Клементина Черчилль видела в результатах этих выборов долгожданную возможность для того, чтобы Уинстон ушел в отставку. Он в обычной своей манере отвечал, что, видимо, все происшедшее — плоды ее замаскированного благословения. Маскировка, заявлял он, была замечательно эффективной. Он будет продолжать.
Но в общем-то было неясно, что он будет делать. Недостаток его любви к банальной оппозиции уже отмечался. Было непохоже, что человек в 70 с лишним сможет развить усердие к постоянным нападкам и критике. Успех лейбористов показывал, что до 1950 года Всеобщих выборов не будет. Кое-кто предполагал, что лейбористы останутся у власти вообще неопределенно долгое время. Выборы вызвали необратимый сдвиг в направлении социализма. Во время кампании Черчилль пророчил не только появление политической полиции, но и предполагал, что будущее лейбористское правительство попадет под диктат внепарламентского Национального исполкома Лейбористской партии. Сами основы парламентской системы, как понимал ее Черчилль, казалось, были под угрозой. Некоторые из более молодых его коллег понимали, что он преувеличивал опасность, но даже если он был прав, они также чувствовали, что он не сможет возглавить эффективную оппозицию ни в парламенте, ни в стране. Трудно сказать, сколько членов парламента от консерваторов желало, чтобы он освободил место, но Черчилль яростно сопротивлялся любым таким намекам. Тем не менее точно так же невозможно сказать, рассчитывал ли он в действительности еще раз стать премьером.
Коротко говоря, он мог использовать две формы вмешательства в политику, которые, правда, не всегда были доступны лидеру оппозиции. Его слава, завоеванная во время войны, сделала его «государственным деятелем мира» на все времена. Никогда не будет предела почестям, воздаваемым ему в Европе и Америке — почетным степеням и почетным гражданствам. Он мог проводить все время в путешествиях и произнесении речей. Не будучи больше на службе, он все равно мог в ненормальной степени притягивать как экс-премьер. Он оставался «именем», притягательная сила которого превосходила его предшественника. Черчилль осмотрительно не намеревался разрушать обычай британской политики, требовавший от лидера оппозиции в выступлениях за рубежом использовать сдержанность в критике существующего правительства, но то влияние, которое он мог оказывать, будучи, за пределами страны, вызывало определенное беспокойство у членов лейбористского Кабинета. В худшем случае это была мелкая зависть, а лучшем случае — разумное беспокойство относительно того, что Черчилль «поднимал домкратом» те проблемы, которые должны были бы быть заботой правительства.
Второй формой влияния была роль пропагандиста своих собственных достижений, в частности, через многотомное издание «Второй мировой войны».
Его уникальное положение давало возможность использовать свои письменные работы не только как средство сохранять свое имя в поле зрения публики по мере появления книг, но и как постоянно открытый канал, чтобы перед всем миром по-своему интерпретировать события войны. Объемы продаж его книг едва ли могли гарантировать слишком большое воздействие на установление исторических истин. Он мог допускать, что его собственный взгляд — еще не определенная история, но он мог определенно поставлять материалы для такой истории. В отсутствие соперничающих интерпретаций Гитлера, Рузвельта и Сталина можно было утвердить стержневую роль Британии.
Снова, как и в работе над «Мировым кризисом» да и другими книгами, Черчилль продемонстрировал организованность и самодисциплину. Он погрузился в работу с сентября 1945 года, как всегда, с группой помощников и советчиков — хотя не было никакого сомнения в том, что он был главным. Он был в необычайно выгодном положении, так как мог воспроизводить или использовать документы за годы до того, как были открыты архивы или написаны официальные истории. Форма и последовательность изложения материала оказывали влияние на всех последующих авторов, написавших о войне. Скорость, с которой работа была вынесена на суд читателей по обе стороны Атлантики, пройдя через разбивку на тома книги, оживляла картину. Впечатление от нее не ослабевало, по крайней мере, до самой смерти Черчилля. Неизбежно впоследствии некоторые интерпретации оспаривались. Другие видные фигуры публиковали свои собственные мемуары, бросавшие на некоторые эпизоды свет, сильно отличавшийся от того, который бросал Черчилль. Уинстон избегал спора по некоторым проблемам, например, в отношении последней бомбардировки Дрездена, полностью опуская обсуждение. В дополнение ко всему, он не делал ссылок на те выгоды и сложности, которые вытекали из обладания Лондоном данными разведки в Германии. Сведения, полученные, этим путем, часто влияли на решения Черчилля и давали ему возможность проникать в суть намерений противника, но об этом не обязательно надо было рассказывать. Информация, которую, как мы теперь знаем, он получал из этого источника, делает более понятным некоторые его действия (включая те, что могли показаться понятно странными). Но это нельзя было прояснить в его книге — некоторые материалы оставались засекреченными в течение почти десяти лет после его смерти.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
