– Черт, течет и течет… – проговорил Буба. – Откуда тут эти реки?
– А на нашем участке всегда течет, – отмахнулся Наумыч. – Подземные воды, надо думать. Поехали, а то долго стоим.
– Текло, но не так, – возразил Буба, яростно откалывая куски угля. – И крепления из гнилья. Завалит, как пить дать.
– Не завалит! – прикрикнул Наумыч. – Чего вносишь панику? – И вдруг послышался треск, похожий на звук во время ледохода, когда вода ломает лед. Четверо шахтеров застыли от ужаса, не понимая, откуда идет треск и что он означает. Наумыч, как самый старший и больше повидавший, беспокойно водил глазами, держа над головой фонарь. Но заметил трещину Кузьма:
– Наумыч! Гляди! – указал он вверх.
Все подняли глаза. Над Денисом откалывалась глыба, щель становилась шире.
– Денис! – закричал Никита.
Он рванул к брату, до которого было всего метров семь, но в этот момент глыба стала падать. Кузьма и Буба схватили Никиту, упали с ним, так как тот яростно сопротивлялся… Глыба упала на Дениса, заодно отрезав путь назад шахтерам.
Стоя на коленях перед могилой брата, Никита рыдал и кричал, как полоумный, ударяя кулаками по твердой породе и разбивая их в кровь. Он оплакивал брата, как матери оплакивают сыновей, не желая смириться с мыслью, что они остались живы, а сыновья ушли навсегда. Никиту никто не трогал. В конце концов он обессилел, повалился ничком и не двигался.
– Никому не курить, – сказал Наумыч. По технике безопасности курить не разрешалось, но курили, потому что привыкаешь к вечной опасности. – Воздух будем беречь. Фонари погасите, оставим один. Не дай бог, газ пойдет… и этого огня хватит, чтоб взлететь. Попробуем пробиться. Двое отдыхают, двое работают.
Наумыч и Буба рубили проход, Кузьма сел рядом с Никитой, который, казалось, умер, только шумное дыхание подтверждало, что он жив. Потом рубил один Кузьма, Никита ничего не слышал, лежал без движений, не желая спасать свою жизнь. Через некоторое время он тоже начал работать, но пробивался к брату. И снова никто не упрекнул его, что теперь надо думать, как самому спастись, а Денису уже не поможешь.
Их откопали и подняли наверх через два дня. Никита просил освободить из-под завала Дениса, надеялся, что тот жив, мол, там должна образоваться пазуха, ведь сидел он у самой стены. На него смотрели с жалостью…
– Значит, Денис Огарев погиб, – с сомнением произнес Щукин.
– Завалило парня, – кивнул дед, наливая. – А давайте помянем тех, кого погребла угольная промышленность, черт ее возьми.
– А он сам не мог выбраться? – не сдавался Щукин. – Другим путем?
– Сразу видно, в шахту человек не спускался, – хохотнул Кузьма Семенович. – Не мог. На него упала глыба, после этого от человека мокрого места не остается. Хорошо, допустим, его не придавило, но за двое суток он задохся бы без воздуха. Напоследок и мы задыхались.
– Дениса искали?
– Кто ж будет искать труп? Мы никто были. Нас нашли, потому что наши товарищи действовали сами. К тому ж мы навстречу шли, а завал, как оказалось, небольшой был.
Щукин поковырял вилкой в тарелке и вдруг ни с того ни с сего, наобум спросил:
– А откуда у Огарева был пистолет?
– Пистолет? – задумался Кузьма Семенович, почесал в затылке. – А… так это его немка, невестка хозяйкина, подарила. Пистолет и патроны к нему. Хм, а я про него забыл. Всеми правдами и неправдами Никитка прятал его. Сейчас вот тут не укладывается, – постучал он пальцем по лбу, – как ему удалось сберечь… М-да, пистолет! Немецкий.
– «Вальтер»? – уточнил Щукин.
– Хрен его знает, – пожал плечами Кузьма Семенович. – Не помню, что за пистолет был, может, и «вальтер». Я о нем правда забыл. А вы откуда про пистолет узнали?
– Да так, рассказали. – И Щукин быстренько перевел тему: – А куда Никита делся? Говорят, он уехал отсюда в… пятьдесят пятом.
– На Север подался, тогда начали осваивать северные районы, горняки везде нужны были, он и завербовался. Как Сталин умер, нам дали полную свободу, извинились даже: мол, незаконно держали вас в рабах. Ха! Извинились! В задницу их извинения! А кто мне семь лет каторги вернет? Немцы, те хоть бывшим узникам концлагерей деньги дали. Я получил год назад. А наши… извинились. Хе-хе-хе… Короче, получили мы свободу и не знали, что с ней, родной, делать. Я сразу в загул ушел – пил, баб менял. Никита малость озлобился, замкнутый стал. Мы продолжили работать на шахте – во-первых, ничего больше не умели, во-вторых, чтоб уехать, нужны деньги, а у нас дырки в карманах. Поначалу мы на одной квартире жили: я, Никита и Буба. К Наумычу жена приехала, а умер он от силикоза.
– Как фамилия Бубы?
– Вот чего не помню, так это фамилию Бубы. В шахте напашешься, нормы-то у нас были большие, и рабочий день увеличен, после только поспать и поесть мечтаешь. А на перекличке одну свою фамилию ждешь, до остальных тебе нет дела.
– А как погиб Хижняк? – наконец Щукин посчитал возможным спросить и об этом.
– Так и погиб. Застрелили его, когда домой возвращался. Семь пуль всобачили! Думаю, маловато. Он начальником участка стал, а в шахтерском деле ни бум-бум. Вот скажите, зачем сажают в кресла дураков? Не знаете? А я знаю. Дурак удобный, на него всех собак можно повесить, обвинить в случае нужды, дурак только дрожать будет, чтоб не скинули. А он думает, будто важная птица, из кожи лезет, старается высшему начальству угодить, заодно украсть побольше. В результате дело разваливается. Таким был Хижняк. За него пить не стану.
– Скажите, вы еще виделись с Никитой?
– Один раз. Когда ж это было?.. – Кузьма Семенович прищурился на небо, наверное, в синеве рисовали ему цифры ангелы. – В шестьдесят первом! Точно. Во память у меня, а? В шестьдесят первом Никита и Буба приехали в отпуск, я женился… Забыл сказать, что Буба за Никитой на Север поехал. Они крепко срослись, а мы с Никитой… Мы вроде одной семьей стали, сначала в детдоме были вместе, потом в концлагере, у бюргерши, затем на шахте столько лет протрубили. Да, так вот… Погостили они у меня дня три, вспоминали прошлое. Красивым мужиком Никита стал, а полковником не получилось. Потом Никита и Буба уехали на отдых, вернулись, и снова мы три дня пили. После этого Никита как в воду канул. И Бубу я больше ни разу не видел.
Щукин задумался. Ну, в общем-то, сегодня выяснилось много важных деталей.
На посошок мужчины еще выпили, а Щукин снова лишь пригубил. Он сел за руль, рядом плюхнулся Вадик:
– Ух, крепкий самогон у деда! Меня повело.
– Тебя не повело, ты напился, – недовольно буркнул Щукин.
Архип Лукич ехал не торопясь. Вадик болтал без остановки о разной чепухе всю дорогу. Но это неплохо, ведь монотонная дорога вызывает сонливость.
29
Утром Архип Лукич собрал своих ребят. Отчет Гены о друзьях Стаса Тригуба даже слушать не стал, перешел сразу к делу:
– У нас один шанс.
– Какой? – по очереди спросили оба опера.
– Вынудить Стаса Тригуба, чтоб он выложил, где живет Никита Георгиевич Огарев. Мне кажется, Стас не только косил под него, а знает Никиту лично. Полагаю, Огарев и сидел за рулем, а стрелял в Валентина Стас, не убил же по понятным причинам.
– Думаете, он скажет? – хмыкнул Вадик.
– Смотря как задать вопрос.
– Понял, – кивнул Вадик. – Фактор неожиданности.
– Именно.
– Через адресный стол не лучше действовать?
– Потом. Если первый шанс рассыплется.
– Но Стас сразу поймет, что он на крючке. Смоется.
– Подадим в розыск и поставим в деле точку. Едем.
Стас Тригуб, увидев их, состроил кислую мину:
– Как вы мне надоели.
– А вы нам – нет, – вежливо сказал Щукин.
– Так, где же я был вчера? – закатил глаза к потолку Стас, хотя его и не спрашивали, где он был. – Работал, не покладая рук, потом заехал в магазин и купил продуктов. Вы можете справиться в супермаркете, я брал много наименований, продавцы меня должны запомнить. В восемь приехал домой и не отлучался. А что вчера случилось? – наконец осведомился он.
– Ничего, – разочаровал Стаса Щукин, оставаясь бесстрастным.
– В таком случае не понимаю, зачем вы нанесли мне визит.
Полуулыбка на холеном лице Стаса, его изощренное хамство взбесили Щукина, но он и бровью не повел. Либо Стас Тригуб прячет страх за бравадой, отсюда и его эпатирующее поведение, либо он такой и есть, тогда ему можно поставить диагноз: самовлюбленный негодяй, болезнь неизлечима. Щукин готов был голову дать на отсечение: Стас мошенник и негодяй, одно то, как он расплатился с рабочими Валентина, говорит о нем как о непорядочном человеке. Впрочем, настала пора идти в открытую:
– Да вы не волнуйтесь, нас не интересует, где вы были вчера. – По небольшим изменениям в чертах лица Стаса Архип Лукич определил, что он будто гору с плеч сбросил. – Вам знаком Никита Георгиевич Огарев?
Стас выпятил нижнюю губу, затем уверенно заявил:
– Впервые слышу это имя.
– А нам стало известно, что у вас с Огаревым тесная дружба.
