о жестоком отце, — резко говорю я. — Тебе не стоит об этом беспокоиться.
Она сужает глаза. — Тебе не нужно срываться на мне. Я не виновата, что ты не общаешься со своими друзьями.
Я бросаю на нее взгляд, хотя не могу отрицать, что она, возможно, права.
— Если это будет передышка от его дерьмовой семейки, — говорю я Захаре, когда мы выходим из павильона, — может, хоть ты будешь с ним повежливее? Я говорю совершенно серьезно, Зи. Сделай над собой усилие.
— Уф. Я же говорила, он не против! Но ладно. В духе Рождества… я перестану называть его собачьими кличками.
— Ты называешь его собачьими кличками? Регулярно?
— Это наша шутка, — неубедительно говорит Захара.
— Ты хуже всех.
Она закатывает глаза и убегает от меня.
В разговоре с Яковым, состоявшемся много позже в тот же вечер, я также ощущаю вонь сигарет.
После ужина Яков спросил, где он может покурить, никому не мешая, и я предложил показать ему место. Вооружившись от темноты и холода старым штормовым фонарем и пальто, мы отправляемся к озеру. Придя туда, Яков приседает на берег, и его сапоги оказываются как раз там, где край озера омывает гальку. Он прикуривает сигарету, а я остаюсь стоять в стороне.
— Мне жаль, что моя сестра — такая заноза в заднице, — неожиданно говорю я.
Я не могу придумать более элегантного способа начать извинения, но сомневаюсь, что Якову есть дело до элегантности. Ему важно сказать то, что он хочет сказать, как можно меньшим количеством слов — умение, которое идет вразрез со всем, что я отстаиваю.
Он пожимает плечами и машет рукой, окурок его сигареты светится красным светом. — Да нет, все в порядке.
— Она сказала мне, что называет тебя собачьими именами.
— Наша шутка, — говорит он.
Хотя Захара сказала то же самое, это прозвучало как ложь, когда она это сказала. Из уст Якова это звучит как правда.
Или так, или сухой сарказм. С ним это почти невозможно определить.
Я слегка нажимаю. — Ты уверен, что не хотел бы провести каникулы с семьей, а не присматривать за Захарой и ее друзьями?
— Определенно нет.
— Ты уверен, Кав?
— Да, поверь мне. — Он неожиданно разразился смехом. — Мой отец — мудак.
Он не предлагает никаких подробностей, и я не прошу его об этом.
Яков расскажет мне больше, если захочет, и я, возможно, когда-нибудь попрошу его о дополнительной информации, но сейчас не тот момент, чтобы делать это. Сначала мне нужно время, время, чтобы обдумать то, что рассказала Захара, время, чтобы привыкнуть к этой внезапной перемене в статус-кво моей жизни.
Переход от мира, где Яков — грубый, молчаливый гигант со склонностью к насилию, к миру, где Яков — грубый, молчаливый гигант со склонностью к насилию и жестоким отцом.
На следующий день приезжает Теодора.
Ее встречает дворецкий, который проводит ее в Голубую гостиную — нашу самую уютную гостиную, где я сижу в кресле и читаю, а Яков развалился на диване и играет в видеоигру.
Мы оба поднимаем глаза, когда открывается дверь. Теодора стоит чуть позади Артура, который представляет ее, а затем извиняется. Она благодарит его и смотрит, как он уходит, потом поворачивается и смотрит на меня, потом на Якова.
— Привет, — говорит он, ненадолго оторвавшись от своей игры.
Она наклоняет голову. — Привет, Яков.
Она поворачивается ко мне и жестко улыбается. — Ты пригласил всех из Спиркреста?
— Не будь смешной. — Я показываю на Якова с моей копией "Этики" Спинозы. — Его не приглашали.
— Лжец, — говорит Яков без всяких эмоций.
— Ну, он был приглашен, но не мной.
— Теодора стоит и смотрит на меня. На ней кремовое пальто из тончайшей шерсти, волосы собраны назад и зажаты в золотой заколке. Ее поза строгая, плечи слегка сгорблены, а руки скрещены над лацканами пальто.
И все же она выглядит такой мягкой, что мне приходится прилагать сознательные усилия, чтобы не обхватить ее руками.
— Хотите, чтобы я оставил вас вдвоем? — неожиданно спрашивает Яков, опуская свой контроллер, чтобы перевести взгляд с меня на Теодору.
— Для чего? — спрашиваю я, и резкость моего тона полностью соответствует резкости, с которой Теодора поворачивается, чтобы бросить на него взгляд.
Он пожимает плечами. — Драться. Флиртовать. Трахаться. Чем бы вы двое ни занимались.
— Яков, — говорит Теодора тоном предупреждения.
— Мы ничего такого не делаем, — добавляю я.
— Это "да" или "нет"? — спрашивает он. — Я не могу поставить игру на паузу.
Он показывает на экран, где за стеной сидит человек в нелепых доспехах, а вокруг угрожающе летают ястребы с ножами на когтях. — Решай.
— Нет. — Я закатываю глаза, откладываю книгу в сторону и встаю. — Оставайся и делай — я указываю на экран — то, что ты делаешь. Я провожу Теодору в ее комнату.
Он ворчит и продолжает свою игру. Когда я подхожу к Теодоре, я протягиваю руку между нами, ладонью вверх. Она оглядывается на Якова, который смотрит на экран, где его персонаж подвергается жестокому нападению ястребов-бекнидов, а затем снова на меня.
На ее лице появляется крошечная улыбка, и вся ее поза смягчается, словно лед, сковывавший ее, внезапно растаял.
Она кладет свою руку в мою, и я вывожу ее из комнаты.
Глава 32
Первое издание
Теодора
Увидев Закари в его собственном доме, вы одновременно и удивитесь, и поймете, в чем дело. Его семейный дом — точнее, его родовое поместье — представляет собой идеальный образ британской аристократии. Красивый старинный дом, ухоженный и уютный, но с определенным шиком старого мира.
Я не сразу знакомлюсь с его родителями, но он не теряет времени и знакомит меня со своей сестрой.
Она выглядит точно так же, как он. Высокая, элегантная, кожа такая же гладкая, кремово-коричневая, в карих глазах — острый ум. У нее длинные, почти до пояса, волосы — взрыв локонов, черных у корней и пронизанных теплыми золотистыми прядями.
Если стиль Закари старомоден и научен, то ее стиль кажется его более возвышенной, женственной версией. Когда я встречаю ее, на ней вязаный топ бледно-коричневого оттенка, темная клетчатая юбка и черные носки до бедра.
— Теодора, это моя младшая сестра, Захара. — Он жестом показывает от меня к ней.
— О, это вдруг Захара, а не неблагодарное отродье? — спрашивает она, но ее тон скорее дразнящий, чем обвиняющий.
Он закатывает глаза и продолжает, как ни в чем не бывало. — Захара, это…
— Не будь таким идиотом, я прекрасно
