я не стала. Если обсуждать эту тему, то с глазу на глаз.
– Хорошо, если так, – сказала я. – А сейчас отправимся в зернохранилище.
Снаружи нас ждала колесница, еще одну подогнали для Эпафродита. Указывая дорогу, он двинулся впереди, выехал с припортовой территории и свернул к той части города, что прилегала к внутренней гавани, питаемой каналом. Большая часть хлебной продукции прибывала через озеро Мареотис и нильский канал. В устье проходившего через весь город канала корабли разгружались, и там же неподалеку находились зернохранилища – как александрийский вариант пирамид.
Эпафродит остановил колесницу перед самым большим зернохранилищем, сложенным из известняка. У массивных железных дверей, запертых изнутри на тяжелые засовы, стояли двое стражников в доспехах. Караульные подали знак хранителю, изнутри донесся звук соскользнувшего засова, и двери медленно распахнулись.
Благодаря проникавшим сквозь окна солнечным лучам в помещении мерцала золотистая дымка. Провеянное зерно наполняло воздух сухим сладковатым запахом.
По центру пролегала дорожка, огражденная с обеих сторон деревянными заборами – они сдерживали натиск золотого океана пшеницы, простиравшегося вдаль, до стен хранилища. Представив себе, как дерево прогибается, трещит, потом ломается под напором зерна и нас с головой затапливают золотистые волны, я поежилась.
Антоний примолк и беспрерывно озирался по сторонам.
– Такие же зернохранилища сооружены для ячменя и проса, – сказала я. – Есть еще специальные склады для фиг, фиников и миндаля. Хочешь заглянуть туда?
– Нет, – ответил Антоний. – Уверен, они различаются лишь по цвету и запаху содержимого.
– Но ты обязательно должен посмотреть на мое любимое хранилище пряностей! – не унималась я. – В детстве я, бывало, упрашивала отца отвести меня туда. Там такие запахи – как растворенные в воздухе драгоценности! Пожалуйста, пойдем! Если, конечно, тебе интересно знать, что приводит меня в восторг.
– Еще как интересно! – тут же заявил Антоний, не найдя возражений против такого довода. – Я обязан знать обо всем, что способно тебя порадовать.
Эпафродит, во время нашей беседы скромно смотревший на носки своих туфель, пробормотал что-то вроде «ну, тогда идем». Он вывел нас из зернохранилища, и вскоре мы вошли в квадратное каменное здание, служившее складом для драгоценных привозных специй. Возле его дверей и вентиляционных шахт стоял караул не из двух, а из десяти солдат, ибо пряности служили постоянным искушением для воров: при малом объеме и весе они были очень дороги.
Внутри царило невообразимое смешение ароматов. Высоко над головой виднелись зарешеченные отверстия воздуховодов, но они лишь выпускали наружу избыточное тепло. Свету приходилось преодолевать долгий путь, прежде чем добраться до пола, так что наше зрение не сразу приспособилось к сумраку. А к безумству ароматов приспособиться было невозможно: обоняние подавило все прочие чувства, и я отдалась ему, погрузившись в ароматическое облако.
– Пряности поступают с Востока караванными путями, – пояснил Эпафродит. – А уж мы распространяем их по остальному миру, выручая двойную цену. Конечно, не все идет в Александрию – некоторые караваны продолжают путь к Черному морю, а другие следуют в Дамаск, – но большая часть рынка принадлежит нам. Что естественно: в отличие от того же Дамаска у нас есть морской порт. Мы способны надежно и недорого доставить груз хоть на край света.
– Вы, похоже, держите мировую торговлю за горло, – сказал Антоний. – У бедного Рима нет даже собственной морской гавани, а до причалов в Путеолах более ста миль.
– Да, в Александрии есть множество неоспоримых преимуществ, – с нажимом проговорила я, надеясь, что мои слова ему запомнятся. – А сейчас давай сделаем то, что я очень люблю: пройдемся мимо секций и постараемся угадать по запаху, что там лежит. Веди нас, Эпафродит.
Чтобы все было честно, я одной рукой прикрыла глаза, а другую подала Эпафродиту. Антоний шел рядом.
– Ну, тут и угадывать нечего, – заявила я, когда мой проводник остановился в первый раз. – Кардамон. Верно?
– Так оно и есть, – подтвердил Эпафродит. – Он хранится в деревянных ящиках, но запах так силен, что проникает повсюду.
Ящики громоздились почти до потолка, и содержимое каждого из них стоило огромных денег.
Дальше мы прошли мимо корицы (опознать ее было несложно), а также кассии и перца – с ними дело обстояло сложнее. В одном углу громоздились мешки с шафраном.
– Надо же, шафран – и мешками! – изумился Антоний. – Я и вообразить такого не мог.
– Да. Требуется почти двести цветков, чтобы получилась щепотка, – сказала я.
– Неудивительно, что этот склад так усиленно охраняют, – заметил Антоний.
В дальнем углу здания находились мешки и емкости с другими пряностями: тмином, куркумой, анисом, кориандром. К тому времени наши носы настолько онемели, что уже ничего не различали.
– Все ванны Рима не сумели бы смыть эти ароматы и запахи с моей кожи, – промолвил Антоний. – Чувствую, я пропитался ими до костей.
Он рассмеялся и похлопал туникой, словно журавль крыльями. Когда мы вышли наружу, воздух показался на удивление разреженным и пресным.
– Как насчет папируса? – спросила я Антония.
– Да, это было бы интересно, – согласился он.
Мы отправились в башню, где в сухости (благодаря впитывающему влагу натру) на полках лежали несчетные листы папируса, защищенные таким образом от гниения, грибка или плесени.
– Чистые свитки, – произнес Антоний. – Интересно, какими глупостями их испишут?
– Они как новорожденные младенцы, – сказала я, взяв с полки образец писчего материала высочайшего качества. – Их будущее зависти от того, в чьи руки они попадут. Вот, например, этот лист пригоден и для цифр, и для высокой поэзии, но его могут использовать и для подсчета домашних расходов.
– Для домашних расходных книг папирус столь высокого качества не покупают, – возразил Эпафродит. – Для них сойдет третий, даже четвертый сорт. Всего же есть семь сортов материала, низший из которых используется для школьных упражнений. Вот здесь сложены образцы.
Он указал на стопки листов, отличавшихся желтизной, толщиной и грубостью фактуры.
– Думаю, тебе следует доставить одну из наших податных книг во дворец, в мои покои, – сказала я Эпафродиту и, повернувшись к Антонию, добавила: – Если, конечно, ты не захочешь просмотреть их все.
– Нет, в этом нет необходимости. Я же не… как по-вашему называется главный казначей?
– Диокет. Ну что ж, тогда пойдем.
Один из чистых свитков – разумеется, лучшего качества – я взяла для Цезариона, а когда мы уже выходили, обратилась к Эпафродиту:
– Я чуть не забыла о своих золотых копях на границе с Нубией. Разумеется, все добываемое золото поступает мне. Антоний, хочешь взглянуть?
К моему удивлению, он покачал головой:
– Нет. Я знаю, как выглядит золото.
– Видел ли ты его грудами, а не в украшениях или монетах, а? Огромными грудами? – настаивала я.
Про себя же подумала, что Антоний –
