Жюстина. — Не шуми и постарайся ничего не разбить.
Она сняла туфли на деревянной подметке.
Ковры были скатаны и лежали вдоль стен. Паркет трещал под ногами.
— Почему у тебя вдруг возникла такая странная мысль? — спросил Симон. — Я имею в виду распятие…
Она промолчала. В эту минуту она тщательно обследовала внутренность пыльного буфета в стиле эпохи Возрождения.
— Открой-ка, — сказала она, протягивая ему бутылку и пробочник. — К счастью, у меня есть сигареты…
Симон открыл бутылку белого вина и наполнил два хрустальных бокала, предназначенных для торжеств.
— За нашу любовь! За успех!
Она рассмеялась и поцеловала его в губы. Пламя свечи отбрасывало ее колеблющуюся тень на разорванный в нескольких местах гобелен.
Они закурили сигареты и, стерев салфеткой пыль, сели на массивный дубовый стол.
— Да, есть вещи, которые со временем трудно будет понять… — заметил Симон. — Каких только безрассудств ни творили люди ради окурка! Я, например, подбирал окурки в сточных канавах. Но теперь и там их не найдешь. А у тебя есть что курить?
— И немало, — с гордостью сказала она.
— Ты выкуриваешь всю сигарету целиком?
— Даже если бы мне полагалась одна сигарета в месяц, я и то выкуривала бы ее всю сразу.
— Любопытная черта, — рассмеялся он, — она о многом говорит.
— А если бы у меня была всего одна пачка, я бы тоже выкурила ее сразу, сигарету за сигаретой. И окурки оставляла бы обычные, довольно большие. Словом, курила бы так, точно нет войны.
Он сказал, что это ему по душе: хорошо, что она не принадлежит к числу тех, кто режет сигареты на кусочки и хранит окурки в коробочке, хотя, откровенно говоря, он сам частенько так поступал. Жюстина заметила, что если бы она не принадлежала к числу тех, кто за один день выкуривает месячный табачный паек, она не была бы сейчас здесь, с ним, на этой тайной квартире, и что вообще…
— Да, вот до такого Стендаль, пожалуй, не додумался бы! — сказал он.
— Отчего же, — возразила она. — Если бы он был заядлым курильщиком и ему нечего было бы курить, то, наверно, додумался бы!
— Через десять лет, — сказал Симон, — все это покажется совершенной нелепостью. Людям непонятно будет, в чем заключался героизм человека, отказавшегося от последней сигареты, чтобы спеть «Марсельезу»… А ты сама до войны могла бы увидеть в этом что-то героическое? Или, скажем, представить себе, что радость любви можно сравнить с радостью, какую доставляет пачка сигарет, выкуренных спокойно за один вечер?.. Ах, нет, мы станем выдуманными героями… Героями безупречными…
— Откуда такая горечь?
— Нет, это не горечь. Я просто хочу сказать, что людям нужны поучительные истории. Я не виню их за это. Мне такие истории тоже нужны.
Они засиделись за беседой и выпили всю бутылку, куря сигарету за сигаретой. У обоих кружилась голова. Она рассказывала ему о своем детстве, затем о различных происшествиях в их организации — в Тулузе, в Лионе, в Париже, в Марселе; все это больше походило на безобидные сплетни, словно речь шла не о юношах и девушках, которые с риском для жизни перевозили бомбы и листовки, а лишь о том, как бы получить продвижение по служебной лестнице или избавиться от неугодных им людей, о начальниках, злоупотребляющих своим положением. Симон рассеянно слушал Жюстину. Он смотрел на нее из-под полуопущенных век и при свете свечи видел женщину, совсем непохожую на ту голубую маску, которая привлекла его внимание в коридоре поезда, — теперь она отчасти утратила свою безупречную красоту, как он это про себя назвал, и стала более человечной, более земной. Уже сейчас видно было, где через десять или через двадцать лет — в зависимости от того, как сложится ее жизнь, — пролягут возле глаз морщинки. Жюстина забралась на стол с ногами и сидела, упершись подбородком в колени, так что видны были плиссировка и кружево нижней юбки. Неожиданно Симон сказал:
— Ну хватит, мы уже решили все вопросы.
Он обнял ее и поцеловал. Дешевая свеча потрескивала, она то вспыхивала, то почти гасла. Жюстина высвободилась из его объятий, открыла дверь в спальню, стащила покрывало с кровати и вытянулась на ней, сложив руки крестом, закрыв глаза. Свеча через открытую дверь освещала желтое распятие и стеганое одеяло того же цвета в кружевном пододеяльнике. Голова Жюстины лежала в окружении вытканных птиц и мельниц.
Свеча стала догорать.
— Послушай, дорогой, — сказала Жюстина. — Я не знаю, где тут лежат свечи, поэтому давай скорее устраиваться на ночь.
Она подбежала к зеркальному шкафу. Когда она открыла дверцу, комнату наполнил запах лаванды. Симон смотрел, как Жюстина ходит по комнате, любовался ее быстрыми, точными движениями. Ее силуэт смешно скользил по фамильным портретам.
— Встань же наконец, султан, — сказала она.
Симон помог ей расстелить простыни. Они, видимо, давно лежали без употребления — складки никак не расходились. Жюстина задула свечу, от которой пахло церковным воском, и они долго лежали рядом, едва касаясь друг друга. Симон пытался вспомнить уличные шумы Парижа, заглушенные войной. На ночном столике часы их отстукивали минуты, которых оставалось не так уж много.
— Расскажи мне что-нибудь, — попросила она, — точно мы с тобой были знакомы когда-то и встретились через много лет.
— Если бы мы встретились с тобой через много лет, я, наверно, ничего бы тебе не стал рассказывать…
— А представь себе, что ты все же хочешь мне что-то рассказать…
— В таком случае надо сначала придумать нам какое-то прошлое.
— Придумай.
— Так вот, лет двадцать назад, во время оккупации, я ехал из Лиона в Париж, и в поезде…
Он внезапно умолк. Она спросила, почему он не рассказывает дальше. Он молчал. Он не мог ей сказать, что, произнеся эту фразу, понял, что только о Камилле и только с Камиллой мог бы так говорить. Жюстина была для него чем-то вне времени и пространства. У
