Читаем без скачивания Мы справились, парень: Мемуары - Энтони Хопкинс
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Оливер прослышал об этом и позвонил.
– Что стряслось?
Я рассказал.
– Хорошо. Педагог вам не нужен. В пятницу у нас застольная читка. Мой ассистент скажет адрес. Это в Санта-Монике.
И повесил трубку.
Застольная читка. Мать моя.
Ассистент перезвонил – продиктовал адрес и время. Застольная читка – это, по сути, ориентир для режиссера и продюсеров. Актеры просто сидят за длинным столом. Никакой игры не требуется – просто читаешь текст с листа. И все равно меня корежило от одной мысли об этом жутковатом ритуале.
Голоса у меня в голове устроили настоящую трескотню. Ты для этого не годишься…
Утро пятницы. Читка. Ну, поехали. В офисе на верхнем этаже коммерческого здания в Санта-Монике собрался весь актерский состав. Компания что надо. Я, британский актер, оказался среди тяжеловесов американского кино. Ни с кем из них я прежде толком не общался – так, мимолетные рукопожатия.
Я кое-как пробубнил свой текст от начала до конца. Никто, похоже, и ухом не повел. Может, они все оглохли? В святая святых моей птичьей башки все так же щебетали голоса. Сваливай отсюда. Жена была права. Зачем ты вообще на это подписался?
Так прошло два часа.
– На этом всё. Обед. Возвращаемся в два.
Мое чтение никто не прокомментировал. Я вышел из комнаты и двинулся к лифту. Навстречу – Джеймс Вудс.
– Отличный немецкий акцент, – бросил он и скрылся в кабине лифта вместе с Дж. Т. Уолшем.
Я помедлил. Не хотелось ни к кому присоединяться за обедом и за болтовней.
Через минуту я зашел в другой лифт. Следом ввалился здоровенный грузный мужик.
– Привет. Пол Сорвино[131].
Мы обменялись рукопожатием. А что мне еще оставалось? Пока мы спускались на первый этаж я ляпнул какую-то банальность:
– Хорошая была читка.
Сорвино хмыкнул:
– Думаешь? А по мне – полный отстой.
Ну вот. Ничего хорошего это не сулило.
– Можно честно? – спросил Сорвино; я не успел сказать, что прекрасно обойдусь и без этого, как он выдал: – У тебя совершенно не тот голос.
Мы вышли в открытый пассаж и оказались прямо перед греческим ресторанчиком.
– Можно, я составлю тебе компанию? – спросил он.
Мы сели за столик у окна. Сорвино устроился спиной к стеклу. Есть мне не хотелось. Он заглянул в меню. Подошел официант. Сорвино заказал кебаб. Я – кофе.
– Не против, если я буду с тобой предельно откровенен? – спросил он.
– Валяй.
И он вывалил на меня свое мнение:
– Я это говорю для твоего же блага. У тебя все речевые модели совершенно мимо. Я Никсона знаю. Я на нем собаку съел. Паранойя, Уотергейт, его речь о Чекерсе[132] – я знаю о нем очень много. Он был полный псих.
Тут я заметил за окном Джеймса Вудса и Дж. Т. Уолша. Они стояли буквально в 10 сантиметрах за спиной Сорвино, нас разделяло лишь стекло. Они корчили дикие рожи – вываливали языки, косили глазами – и тыкали пальцами в затылок Сорвино. Но весь этот спектакль предназначался мне одному; Сорвино ни о чем не подозревал. Он с чавканьем уплетал свой кебаб – зрелище, при котором я предпочел бы не присутствовать. Пока он методично закатывал меня в асфальт, разъясняя, какую фатальную ошибку я совершил, согласившись играть Ричарда Милхауза Никсона, изо рта у него во все стороны летели куски баранины. Наконец я поднялся, расплатился за кофе и вернулся в офисное здание. Стоило мне шагнуть в лифт, как Джимми Вудс и Дж. Т. Уолш протиснулись следом.
– Слушай, Боров тебя доставал? – спросил Вудс.
– Кто?
– Боров. Твой новый дружок, Сорвино-Потный.
– Похоже на то. Он считает, что я совершенно не гожусь на Никсона.
– И что? Да пошел он. Завидует. Его жирная задница так и не взлетела.
Вернувшись в офис, где была читка, я спросил Оливера Стоуна, можем ли мы поговорить наедине. Мы зашли в небольшой кабинет, и я предложил Оливеру идеальный выход: пусть он меня выгонит. А роль отдаст роль кому-нибудь другому.
Оливер – ни слова в ответ.
– Я не хочу запороть тебе фильм.
Пауза. Потом он произнес:
– Тебе этот жирдяй мозг выносил? Можешь не отвечать. Знаю, что он. Он ведет себя как младенец. Не бери в голову. И – нет, я тебя не выгоню, и сам ты никуда не свалишь. Они на твоей стороне, эти ребята – Джимми, Джей-Ти. Все до единого. Слушай, я же говорил тебе, что ты идеально подходишь на роль Никсона – потому что ты такой же чокнутый, как он. Параноик, трус. Ну и что? Я тоже был трусом, да и остался. Я такого дерьма навидался во Вьетнаме – до конца жизни хватит. Так что, какая бы хрень ни ломала тебя в прошлом – детство там, все эти заморочки, – плевать. Используй. Это твои осколки. А жирдяя – в задницу. Просто вычеркни его.
Я вернулся в офис. Сорвино, видимо, учуял, что происходит что-то непонятное: он вдруг взвился и начал орать, предупреждая всех, чтобы с ним не связывались. Подготовка шла своим ходом: пробы грима, примерка костюмов. Меня по-прежнему мотало из стороны в сторону из-за сомнений, но я твердил себе: по большому счету, все это не имеет значения. Это же кино! Кому какое дело? Развлекуха. Ничего серьезного. Попкорн.
В пятницу после обеда прошли последние проверки в декорациях Овального кабинета. Гримеры из кожи вон лезли, чтобы все выглядели предельно достоверно. Перед самым вызовом на площадку я бросил взгляд в зеркало. Что-то отдаленно никсоновское – но не более того. Черный костюм. Прическа.
«Что ты пытаешься доказать? – спросил я себя. – Что ты – президент Никсон? Да брось». Я не президент Никсон. Это уже какая-то шизофрения. Сумасшедшие иногда воображают себя Наполеоном или Юлием Цезарем. Мне не нужно было им становиться. Достаточно было изобразить его настолько убедительно, чтобы вся история заиграла.
По дороге на площадку – последние проверки – я вдруг ощутил некий сдвиг. Я ссутулился, плечи сами как-то подались вперед. Я вошел в павильон, и все на меня уставились. Оливер Стоун сказал:
– Ну? Я же говорил, что ты – это он. Я еще в Лондоне сказал, что ты такой же поехавший параноик, как старина Ричард Милхауз. Получилось.
– Хм, – сказал Джимми Вудс. – А ведь роль-то не так далека от тебя самого, верно?
Что-то щелкнуло у меня в голове, и дальше съемки пошли как по маслу. Все то время, пока мы делали этот фильм, я ощущал присутствие Никсона – словно он стоял у меня за спиной и подталкивал вперед. В конечном счете я рад, что взялся за
