Так, почти потеряв рассудок, я стоял, и дочери Ночи тьмой своей окружали меня, лязгая бронзовыми крылами. А потом явился Аполлон, губитель тьмы, и освободил меня; бог принял обличье юноши, стоявшего возле меня. Коснувшись моего плеча, парень произнес:
– Успокойся, Тесей.
Кровь отхлынула от моих глаз. Я сумел заговорить и ответил ему:
– Эти критяне возмущают меня, – а потом принялся думать: «Ну что такого? Что сделал мой отец? Так поступил бы на его месте всякий, получи он такую возможность. А он – царь и должен думать о благе страны. Действительно, я нужен ему здесь; нельзя позволять себе мысли простого воина. Значит, кто-то отправился на Крит за меня? Я водил таких юношей на битву, не усматривая в том ничего плохого, хотя некоторых, конечно же, ждала смерть. Почему же я вдруг возненавидел отца, а еще больше себя самого, и жизнь сделалась для меня невыносимой?»
Тем временем выкрикнули новый жребий; он пал на Аминтора, знатного элевсинца, гордого и буйного нравом. В отличие от последнего юноши – или же из-за него – он вышел с веселым видом и с шутками помахал друзьям.
«Что же ранит меня? – думал я. – Откуда же этот гнев? – Я поглядел на отца и вспомнил, как он призвал Посейдона, моля его избрать обреченных, и понял: – Да! Вот оно! Он обманул бога, хранителя дома, приведшего его на ложе, где он зачал меня. Вот почему я сержусь: этот человек обманул моего отца».
Теперь я понял себя.
Я не мог во всеуслышание обратиться к богу и поэтому припал на одно колено и, опустив ладони на землю, прошептал так, чтобы слышал один лишь бессмертный:
– Колебатель земли! Отец! Если тебя лишили жертвоприношения, скажи мне об этом, дай знак, что я должен отдать.
Я ждал содрогания земли, но пыль под моими руками оставалась спокойной, и все же я ощутил, что бог хочет говорить со мной и ждет лишь моего внимания. Поэтому я еще ниже склонил голову, так что волосы мои коснулись пыли, и тут бог отверз уста. Словно из глубин земли до меня донесся голос морского прибоя; взмываясь и рушась, он говорил:
– Те-сей! Те-сей!
Я понял, чего хочет бог.
В сердце мое словно бы вонзилось копье. Я пришел сюда, готовый рисковать – в расчете на один шанс из трех десятков. Теперь же, когда я увидал перед собой нечто определенное, черная печаль пала на мои глаза и солнце померкло. Я подумал о том, что собирался сделать в Афинах; о том немногом, что надеялся совершить рукою отца, и о великих деяниях, очередь которым придет после него. Я стоял на коленях – волосы мои скрывали лицо, в ушах звучало собственное имя – и думал о прожитой жизни: об охоте со стражей, о пирах и плясках, о своей комнате с львами на стенах, о женщине, которую хотел, и о том, что намеревался договориться с ней во время праздника, о моих дивных конях, еще даже не ощутивших на себе моей ладони, о боевом пеане, о ярости битвы и о песне победы. И я подумал: «Бог не может хотеть этого, он послал меня сюда быть царем».
– Отец Посейдон, – прошептал я, – возьми у меня что-нибудь другое. Я не прошу у тебя долгой жизни, если добьюсь славы и памяти в Афинах. Иначе получится так, словно бы я и не рождался. Если ты хочешь взять мою жизнь, пусть я погибну здесь в бою и оставлю о себе память – гробницу и песню. – Тут я услышал имя какого-то афинянина, последнее из семи. – Владыка Посейдон, я отдам тебе своих коней, лучших у меня не было. Возьми все, что хочешь, только не это.
Звук моря начал затихать в моих ушах, и я решил: «Бог примет коней». И все же он отступал не как прежде, разом растворяясь в воздухе, а медленно ослабевая и пульсируя. И я подумал: «Бог покидает меня».
Я прислушался, прибой говорил мне: «Делай как угодно, сын Эгея. Видишь – там твой отец. Забудь мой голос, ты более его не услышишь, и учись править, как он. Ты свободен, и ты не мой сын, если сам не захочешь быть им».
Обратившись к мыслям о прошлом, начиная с самого детства, я решил: «Поздно мне становиться сыном Эгея».
Я распрямился, отбросил волосы с лица. Выводили последнего юношу. Он был испуган и не хотел идти: его уводили, а он все оглядывался, будто не веря тому, что с ним происходит. «Как он удивится, – подумал я, – осознав, что не ошибся на самом деле». И, ощутив, что бог вернулся ко мне, я едва не расхохотался.
Сердце мое исполнилось легкости. Я ощутил мир в душе, как бывает в самый удачный день. Я вдыхал полной грудью. Угроза миновала: бронзовые крылья и грозные когти больше не нависали надо мной. Страх оставил меня: все складывалось хорошо и бог ступал рядом со мной. Шагнув вперед, я услыхал старческий голос деда: «Только согласие с самим собой делает человека свободным».
Легким шагом я пошел к подножию и, вспрыгнув вверх, сказал глашатаю:
– Дай мне последний жребий.
Тот подал мне горшок. Чей-то голос произносил мое имя, но я отвернулся. Достав кинжал, я перечеркнул имя, значившееся на остраконе, и написал свое: «Тесей». Возвратил черепок и приказал:
– Называй.
Он уставился на меня. Знакомая мне рука выхватила у него жребий. Я крикнул, обращаясь к критянину:
– Кормчий, случилась ошибка, последний жребий был мой.
В толпе поднялся шум. Я думал, что они вновь начнут приветствовать меня. Однако вместо похвал услыхал скорбный стон, жалобу, возносящуюся к небу, как тогда, когда глашатай объявляет о кончине царя. Я не знал, как отвечать на эти скорбные звуки. В сердце моем пела торжественная музыка. Я шагнул вперед, рука задержала меня, но я стряхнул ее и громко обратился к народу:
– Не горюйте, афиняне. Это бог посылает меня к быкам, и я должен повиноваться его знаку. Но не оплакивайте меня, я вернусь. – Я не обдумывал этих слов, они сами пришли мне в голову, посланные богом. – Я отправлюсь с вашими детьми и возложу на них свою руку. Они будут моим народом.
Всеобщие стенания утихли, наступила тишина, лишь где-то еще раздавались рыдания одной из осиротевших матерей. Я обернулся к своему отцу.
Передо мной стоял человек, только что получивший смертельную рану. Он словно погряз в ужасном сне, из которого пытается выбраться. И все же в глазах его я угадывал собственные чувства; он тоже был похож на человека, избавившегося от преследующего его духа.
Он страдал, в этом нельзя было сомневаться, и это страдание вырвалось из него гневом. Не обращая ни на кого внимания, он спросил, почему я возненавидел его и решил бросить одного на старости лет перед лицом всех врагов. Он хочет знать: чем успел обидеть меня? Должно быть, я околдован, заключил он; из меня следует изгнать демонов, и он обещал сделать это и просил не обращать внимания на поступки безумца.
– Господин, – отвечал я, – неужели ты думаешь, что я мог бы сам придумать такое! Но голос Посейдона я знаю. Отпусти меня, иначе бог разгневается. Ограбить бога – скверное дело.
