Вдруг в горчичном холле закричали:
— Андрей! Где Андрей? Вы не видели Андрея? Может быть, он на улицу вышел? Андрюша!
«Что там такое? — не двигаясь с места, подумал Андрей. — Кому я понадобился?»
Он не мог сейчас выйти на люди, просто не мог: ему представлялось, что у него голое, безбровое лицо с сожженными ресницами и воспаленными веками…
Он один виноват: вот какая истина открылась Андрею во всем ее безобразии. Он один виноват. Он знал, что отец болен (теперь ему казалось, что он знал об этом всю жизнь), и отмахивался: «Ай, ничего, пустяки». Ну, что, сынок, пустяки? Пятно на левой щеке отца — разве не понятно было, что это знак болезни? А ты, сынок, называл это клоунским румянцем. Вспомни, как сопротивлялся отец этой поездке, а ты приписывал его сопротивление лени, тебе удобнее было так думать. Почему ты не пожелал вникать, во что обошелся отцу выездной вариант? Да потому, что тебе самому сюда было надо. Тебе выгодно было прикинуться, что ты маленький человек. Это ты-то маленький человек? Да стоило тебе захотеть — и ничего бы этого не было. Ты сам все выдумал, ты один во всем виноват. Сколько раз отец обращался к тебе за поддержкой или хотя бы за сочувствием, сколько раз он давал понять, что ему тяжело, что ему хочется поскорее уехать отсюда! А ты, сынок? А ты стращал его скандалом. Ты настойчиво требовал: «Давай, давай, рвись, добивайся!» И при этом у тебя еще хватало наглости его попрекать: «Зачем вы меня сюда привезли?» Лживая, запущенная душа, ты — двуличный человек. Радуйся теперь: все само собой разрешилось…
— Андрей! — кричали за стеной. — Да Андрей же!
И тут его встряхнуло от макушки до пят: а ведь это приехала Кареглазка. Да, именно так: она не явилась в «Эльдорадо», не завезла, как сулила, свой бессмысленный «Неккерман», и вот теперь, узнав, хочет просто поглядеть как это все у людей бывает. Так девчонки из старших классов бегали посмотреть на учительницу, которая травилась от несчастной любви. «Какой кошмар, нет, какой ужас!..» Жестокое любопытство — и тайная радость, что все это произошло не с тобой…
Он с трудом поднялся (все равно ведь найдут) и, неверно ступая затекшими ногами, вышел в узенький боковой коридор.
Там стояла мама Люда.
— Ступай, Андрюшенька, — шепотом сказала она, — к тебе Рудик пришел.
— Рудик, — машинально повторил Андрей. — Какой Рудик?
Он смотрел на маму Люду так, как будто не видел ее сто лет: низенькая женщина в голубом с декольте, смуглое личико осунулось, синие глаза окружены мелкими темными морщинками, от прически «Николь» ни намека, в темной шапке волос появились седые блестки… раньше их не было.
«Тупица, — ругнул он себя, — кто пустил бы сюда дочку советника? Мы — неудачники, мы заразные, нас не избегают только такие, как мы…»
— Ой, как стыдно мне, как неловко, — глядя на Андрея снизу вверх, жалобно проговорила мама Люда. — Нехорошо мы поступили с этими людьми… Не по-человечески. Будь поласковее с ребенком, сыночек. Попрощайся как следует, тете Тамаре привет передай… Я так перед ней виновата…
— Хорошо, мама, я все сделаю, мама, — деревянным голосом сказал Андрей. — Ты не виновата. Это я во всем виноват.
Мама Люда отступила на шаг, поднесла обе руки к губам, синие глаза ее наполнились слезами. Полно, до краев, но не пролилась ни одна слезинка: нельзя.
— Сыночек, — утвердительно, как Настасья, кивая себе, прошептала она. — Родненький. И, повернувшись, мелкими шажками пошла в гостиную…
Руди стоял на площадке. Странное, слегка деформированное лицо его было полно высокомерного безразличия, он прислонился спиной к сетке лифта и насвистывал. То, что Андрей появился не с парадной стороны, а с черной, поразило его и даже напугало: видимо, для местных это имело большое значение.
— Привет, старик, — сказал Андрей, протягивая ему руку. — А мы уезжаем.
Сегодня.
— Знаю, я знаю, из Филипп, — ответил Руди шепотом, и шепот его был хриплым. — Потому что нас, да? Потому что нас?
Он пытливо смотрел снизу вверх в лицо высокорослому Андрею, и глаза его эмалево блестели.
— Нет, Руди, не из-за вас, — возразил Андрей, и это была чистая правда, — Папа заболел, климат ему не подходит.
Руди помолчал, скосив глаза, — и поверил.
— Это для тебя, — застенчиво сказал он и ногами, обутыми в неимоверно грязные кроссовки, пододвинул к ногам Андрея стоявшую на полу сумку. Сумка тоже, это школьник-сумка, кастом-офис не будет смотри.
«Кастом-офис» по-русски означало «таможня». Взрослые в таких случаях непременно говорят фальшивое «Да зачем? Да не нужно» — и берут, потому что не понесет же человек свой подарок назад. Но мало ли что делают взрослые!
— Спасибо, Руди, — сказал Андрей, наклонился и поднял сумку, это был действительно местный школьный ранец из синего брезента, довольно тяжелый.
— Там некоторый ракуш, — сурово проговорил Руди. — Скажешь «не надо» — значит, не надо совсем.
Андрей оттянул латунную защелку — и увидел сперва какую-то странную мешанину, в глубине ранца что-то поблескивало и, казалось, скрипело. Первой мыслью было, что Руди притащил клубок змей, с него станется. Однако, вглядевшись, Андрей увидел, что ранец наполнен некрупными ракушками, морскими ежами, звездами и коричневыми орехами — это были те самые сокровища, которые он присмотрел на «Санди-бич» и вынужден был оставить.
— Это ты хорошо придумал, — сказал он, запустив руку в ранец. Мудрый старичок.
Малыш остался доволен этой реакцией, и глаза его засияли.
— А это тебе, — сказал Андрей, расстегивая ремешок часов, — это тебе от меня на память.
Руди глянул на него, на приоткрытую дверь квартиры и переспросил:
— Тебе от меня?
— Ну, да, мне от тебя, то есть правильно, тебе от меня.
Руди протянул руку, чтобы взять подарок, потом, выразительно показав своей асимметричной мордочкой на дверь, спрятал руки за спину и шепотом сказал:
— Ваши будут ругать. «А, продай часы — купи ракуш!» Не хочу. Право, этот малыш был не по возрасту смышленым.
— Ну, и что? — сказал Андрей. — Пусть говорят. Мы-то знаем с тобой, что это не так. Бери.
Руди взял часы, попытался пристроить их на своей тонкой лапке, отказался от этого намерения и вдруг, крикнув «Бай-бай», побежал вниз.
С синим ранцем в руках Андрей прошел по горчичному залу, он старался не встречаться взглядом с отцом, но краем глаза все время видел его бледное, слабо улыбающееся лицо, оно светилось в переднем углу и колыхалось на сквозняке, словно длинное пламя свечи… Взрослые, умолкнув, проследили, как мальчик подошел к секретеру и поставил ранец рядом с паровозиком.
— Посылочки, кстати, брать возбраняется, — не выдержав, укоризненно заметил кадыкастый и очкастый Савельев.
— Это подарок, — коротко сказал Андрей.
— От кого? — поинтересовался Василий Семенович.
— От брата, — ответил Андрей. Снова наступило молчание.
— Нет, не могут уехать как люди, — словно про себя со вздохом проговорила Аниканова.
— От брата? — зычно переспросил Звягин. — Это как же получается? Иван? И тут наследил?
Все разом посмотрели на Ивана Петровича, он беззубо заулыбался сказать ничего не сумел.
«Папочка, папа, прости меня, папа…»
Рядом тренькнул паровозик, и Андрей, как ужаленный, передернулся Это действовал Горощук. Подобравшись к секретеру, он поднял желтую флягу и запустил механическую музыку. По глазам его, даже сквозь темные очки, новые, теперь уже с солидной роговой оправой, видно было, что «Егор» порядочно захмелел. Наблюдательности он, однако же, не утратил. Заговорщически дернув щекой, «Егор» вполголоса спросил:
— Часики-то — тю-тю? Уот юв гот? Что взамен?
— Раковины, — ответил Андрей, — контрабанда.
— Молодец, — сказал Горощук, — за правду хвалю. Ничего не надо бояться. Он поставил флягу на место, музыка смолкла.
— Уязвимый ты, вот в чем твоя беда, — укоризненно проговорил он, глядя Андрею в лицо. — Настоящий мужчина должен быть невидим и свободен. Понял? Невидим и свободен.
И, внезапно утратив нить разговора, Игорь Валентинович ужасным голосом запел:
— «Царь-пушка кудрявая, тени длинных ресниц!..»
В это время зазвонил телефон. Звягин взял трубку, произнес могучее «аллоу», послушал, несколько раз повторил: «Да, да, да» и нажал пальцем на рычаг.
— Карета подана, — сказал он, обводя свою группу отеческим взглядом. — Напрощались, намиловались, пора и честь знать. Вопрос: кто сопровождает в аэропорт? Игорек, ты в форме?
— Так точно! — бодро отрапортовал Горощук. — Кто их породил — тот и проводил.
— Смотри у меня… — Звягин, как шалуну, погрозил ему пальцем. Задвигалась мебель, зашаркали ноги, зашелестели прощальные голоса:
— Всех благ. Счастливо долететь. Не раскачивайте самолет в воздухе. Не ходите по крыльям…
