отпарировал я. — Виктор часто и подолгу задумывается.
Бука сначала обиделся, засопел, но после моих слов, холодно отвернулся к окну.
— А вы, то есть, ты, — не унималась Тайка, — специалист, или едете с папой?
— Не знаю, что и сказать, — скромно потупился я. — Конечно, не Виктор Григорьев, но тоже, в какой-то мере, специалист. Если Кассиль посчитал, что я тоже могу присутствовать на его семинаре, значит, видит во мне какой-то талант. А отца у меня нет с третьего класса.
Вот так что, знай наших!
«Бука» спрятал от постороннего взгляда округлившиеся глаза,
девчонка зависла. Она была настолько обескуражена, что перешла на «вы»:
— Извините… ой, извини. Я сначала сказала, потом подумала.
— Ладно, проехали.
— Кассиль… Кассиль, — пережевала Тайка, — это ты не о том Льве Кассиле?
— О каком же ещё? Других у нас нет.
— Ага!!! — победно взревела она. — Значит и вы тоже… нет, не писатель, а юный поэт! Угадала?
— В принципе, да.
— А Виктор Григорьев это… ой, я такого не знаю…
— Как? — возмутился я, — это же, — Витька притих. — Это же внештатный корреспондент «Пионерской правды», дипломант всесоюзного конкурса «Юный журналист года»! Да вот он, рядом со мной, у окошка сидит!
Если девчонке сейчас не было стыдно за свою серость, значит, мой жизненный опыт не стоит и ломаного гроша. И поделом! Не будет судить о людях навскидку, с первого взгляда, даже если они действительно буки. Витьке тоже этот урок на пользу пойдёт. Вон как расцвёл! Пусть изнутри почувствует вкус земной славы. Вдруг, да захочет стремиться к чему-то большому?
К чести Тайки, и этот щёлчок по носу она выдержала достойно: поручкалась с моим стеснительным корефаном и даже специально для этого встала. Тот краснел как последний лошара, но этим своим недостатком вызвал у новой знакомой дополнительную симпатию.
Тетрадка была, карандаш тоже. Мы все обменялись домашними адресами. И тут, перевернув свой листок, Тайка самым простецким образом, попросила:
— Саша, пожалуйста, запиши мне на память какой-нибудь свой стишок! Если можно, про школу.
Вот уж о чём никогда не писал!
Я задумался. Можно сказать, поплыл. Самое паскудное в том, что на ум приходили только чужие строки. Если бы километры не летели так быстро, я бы что-нибудь сам сочинил, а так… пришлось воровать чужую интеллектуальную собственность. Краснея в душе, по памяти написал:
'В школьное окно смотрят облака,
Бесконечным кажется урок.
Слышно, как скрипит пёрышко слегка,
И ложатся строчки на листок'.
Всё. С неё хватит. Так и отдал.
— Здорово! — ахнула Тайка. — Так просто, а читаю и кажется, что за партой в классе сижу. А дальше?
Раскатала губу!
— Дальше пока нет ничего, — сухо проинформировал я. — Мы с Виктором как раз обсуждали идею и красную линию дальнейшего содержания. Даже немного поспорили.
— И в чём не сошлись?
— Я считаю, что дальше нужно писать о любви к Родине, а он за любовь к однокласснице…
— Заречный! — крикнул водила. — Э, мастера слова, выходим все до единого! — И на децибел ниже, — девушка из Некрасовки, выведите пожалуйста главного контролёра. А то он меня и слушать не хочет!
— Можно закурить и опра-а-авиться! — радостно хохотнул Киричек и, потирая ладони, просквозил мимо нас к выходу.
А справа на ухо:
— Санёк, ну чё ты сидишь⁈
— Чё,чё! Не видишь? — некуда!
— Посунься тогда, попробую проскочить…
Нет, это просто заколдованный мост! В каком только детстве автобус к нему ни подъедет, всегда получалось так, что я создавал пробку и кому-то сильно мешал. Сегодня Витьку. А что прикажете делать, если сзади поэты один за другим семенят к выходу, слева девчонка раком стоит, копошится в своей корзине — ищет газетку, ибо «главного контролёра» в одночасье скрутило посрать. Только что от кресла не оторвёшь, а тут… наверно, с досады. То нагнётся бедная девка, то выпрямится струной. С одной стороны, взрослых пропустить надо, а с другой — несносный ребёнок ногами сучит и чуть ли ни басом: «Та-ай!!!» Тут ещё корреспондент хренов, юный журналист года, топчется по ногам. Хорошо хоть, Тайка не видит. Ну, падла! Выйдем отсюда, я тебе всё скажу!
Большой деревянный мост в районе Заречного, был построен в середине сороковых. К этому времени он здорово сдал. Движение по нему стало подчинено множеству инструкций и правил. Одно из них я запомнил ногами. Первым на ветхий настил въезжает пустой автобус, а следом за ним идут пассажиры без багажа. Эх, как давно это было, а не забыл!
Витька догнал меня ближе к середине реки, когда злость на него почти улетучилась:
— Гля, как красиво!
Чувствует, падла, что виноват и хочет обезопаситься, перевести разговор в спокойное русло. А по сути, красоты ему всегда были по барабану. И в дыню не дашь: девчонка недалеко позади, тащит за руку своего серуна:
— Тай, ну подсади, дай мне на перила залезть!
— Нельзя, дядя шофёр будет ругаться.
— Он не увидит.
— Как не увидит, если в автобусе зеркало специальное есть?
— А я ему скажу, что я это не я!
— Врать, Димка, нехорошо…
Не до нас ей. Процесс воспитания — разновидность вечного двигателя. Он не должен заканчиваться никогда.
— Витёк, — процедил я, рассматривая свой правый кулак, — а ну расскажи, как себя ведут победители всесоюзного конкурса. Они так же как ты топчутся по мозолям соседей, пхают девчат, которым они нравятся, сшибают с ног пацанят, срут на всех остальных, чтоб всегда и во всём быть первым и только первым?
— А что ещё оставалось, твои штаны обоссать⁈
Вот же упрямый козёл!
