и безопасно направить электронный луч в глубину, чтобы он мог интенсивно облучать красное ядро — скопление ганглиев в среднем мозге. Для этой процедуры Хойти и Тойти должны были быть пристегнуты.
Тойти, не раздумывая, подплыла в мелководье, когда Коньков поманил её световыми сигналами и свистками. Он стоял в бассейне рядом со стойкой, в высоких резиновых сапогах. Хубер отступил на несколько шагов, когда серый дельфин метнулся к нему; дельфин, однако, доверчиво и удобно тёрся о ноги Конькова. Тойти охотно позволила себя пристегнуть, и надевание прицела также прошло гладко. Источник электронов, похожий на ручной фонарик, вставили в держатель. Уилер ещё раз всё проверил быстрым взглядом и кивнул Конькову. - Думаю, обычный струйный насос включит красный сердечник в поле возбуждения. Всё готово, пожалуйста, дайте соединения.
Коньков соединил клеммы кабелей. Тойти лежала на боку в клетке, немного погрузившись в воду так, что было видно только отверстие для распыления на макушке. Коньков погладил её по бокам; ей это понравилось.
За пределами бассейна подготовка была завершена. Кабели были протянуты к регистрирующим устройствам, преобразователь абстракции был подключен. Генератором источника электронов управлял профессор Шварц. Сахаров подал сигнал. Главный выключатель генератора щёлкнул, и раздался глубокий жужжащий звук. Тойти слегка вздрогнула, приоткрыла один глаз, словно проверяя источник нового шума, и снова закрыла его. Её потенциалы возбуждения были вялыми, типичными для волн сна, отметил Уилер на экране; построенные кривые ничего другого не показывали. Экран преобразователя абстракции оставался тёмным. Шварц увеличил мощность генератора, жужжание стало ярче, резче, но даже это не оказало никакого влияния на кинескоп устройства Евы.
- Я не могу больше повышать напряжение, иначе мы рискуем получить серьёзное повреждение мозга, — сказал Шварц. Он выключил прибор.
- Кажется, она уже спит, — заметил Коньков, вышедший из бассейна. - Что показывают кривые?
- Ничего не изменилось: волны сна в альфа-диапазоне.
После получасового перерыва эксперимент повторили. Результат не изменился, ни малейшего импульса из зоны молчания. С Тойти экспериментировали в третий и четвёртый раз; похоже, электронный луч стимулировал центр сна.
Хельга отвела Еву в сторону. Если всё, что придумал Уилер, было плодом его воображения – она уже в Москве переживала по этому поводу...
Ева пожала плечами. - Дело в том, как объяснил мне Сахаров, что нельзя принять „зону молчания“. Это противоречило бы всему, что мы знаем о структуре мозга и его функциях. Следовательно, там есть что-то новое, что-то неизвестное; есть ли там сообщение или нет, кажется ему неважным в первую очередь он хочет знать, почему зона молчания молчит и как её активировать. Мне это кажется логичным. Мы не сможем судить о значимости гипотезы Уилера, пока этот проклятый кусок мозгового вещества наконец не выявит, что с ним не так.
После Тойти переманили Хойти, и работа продолжилась; эти усилия также оказались безрезультатными. Шварц несколько раз запускал генератор; гудение усилилось до вопля, но даже после двадцати попыток ничего не получилось; для Хойти электронный луч тоже казался всего лишь снотворным.
Уилер провёл тыльной стороной ладони по лбу. Он выглядел нервным, измученным. - С электронным лучом у нас ничего не получается; он не может быть эффективным средством запуска; других средств возбуждения пока нет. Боюсь, с нашими нынешними знаниями мы не добьёмся никакого прогресса. Зона молчания остаётся безмолвной. Жаль, доктор Мюллер, что нам пришлось везти ваш драгоценный аппарат так далеко, и зря.
Он покинул зал широким шагом.
Следующие несколько дней также не принесли ничего, что могло бы показаться успешным. Уилер стал молчаливым; во время еды в столовой он предавался мрачным размышлениям; даже Сахаров не мог заставить его говорить. Но сдаваться было не в стиле Сахарова; он, Коньков и Ева Мюллер работали с утра до ночи, совершенствуя источник и генератор электронов. Коньков комбинировал электронное возбуждение с медикаментами, например, стимуляторами, но даже это не продвинуло их дальше.
Три дня спустя Сахаров подвёл итог: - Это бессмысленно; мы предполагаем то, чего, очевидно, не существует. Нет никаких возможностей для возбуждения, нет никакой биоинформации.
Уилер просто поднял взгляд. В его глазах было столько горечи, что Коньков вздрогнул. Было очевидно, что он на пределе своих возможностей.
Своим замечанием Сахаров спровоцировал бурную дискуссию. Хуберы не понимали всего, о чём спорили между собой биологи, зоологи и электронщики; для них это было равносильно подтверждению всё новыми терминами: - Зона молчания» оставалась безмолвной.
***
Все были раздражены. Они предпочитали избегать друг друга. Сахаров сообщил Амбрасяну о неудаче экспериментов и попросил его приехать в Одессу, чтобы обсудить дальнейшие действия.
Он приехал быстро. Уилер выглядел очень собранным, поднимаясь со своего места в просторном кабинете Сахарова и подробно рассказывая об экспериментах, включая точные измерения. В конце он сказал: - Я в тупике. Никогда раньше я не сталкивался с подобным; мне тяжело. Неужели я сбился с пути? Я не могу отказаться от своих убеждений только из-за того, что несколько экспериментов провалились. Мы все знаем, что на планете проводились эксперименты на дельфинах; мы все знаем о зоне молчания. Неужели здесь не должно быть никакой связи? – Простите, я должен был это сказать.
Сахаров выступил после него и с необычайно сдержанным выражением лица предложил прекратить все эксперименты в этом направлении. Уилер, к моему удивлению, согласился с ним, хотя и продолжал настаивать на своём мнении о существовании биоинформации; он просто убедил себя, что существующие сегодня методы пока не смогли раскрыть эту тайну.
Сахаров категорически не согласился. Неудача стала для него достаточным доказательством того, что информации из зоны молчания ожидать не приходится.
Затем слово взял Конков. - Не хочу повторяться, — сказал он. - Последние несколько дней я снова размышлял над гипотезой профессора Уиллера и, должен признаться, тоже убеждён: в этой зоне биоинформации быть не может. Думаю, я могу объяснить, почему.
Все взгляды были прикованы к нему; его нервозность выражалась в торопливой речи, так что Шварц, как переводчик, едва успевал за ней. - Генетический код, — пояснил Конков, — стабилен, потому что он постоянно используется; он постоянно работает над построением отдельного организма; он практикуется. Теперь, со времён Дарвина и Геккеля, мы знаем, что органы, которые не используются постоянно, которые больше не выполняют какую-либо функцию, отмирают, не в одночасье, а со временем. Следовательно, чтобы код оставался живым, он должен был постоянно функционировать.
- Даже я это понимаю, — пробормотал Бертель, обращаясь к Хельге. - Мы изучаем это на уроках биологии. Как ты думаешь, к чему он клонит?
- Но
