— Что же мне теперь делать? — спросил старик со слезами на глазах.
— Делать нечего, — ответил адвокат.
На следующий день Гириш Бошу явился к брахману в сопровождении целой свиты и почтительно взял прах от его ног, Прощаясь, управляющий тяжко вздохнул и сказал:
— На все воля божья!
1901
Прощальная ночь
Перевод В. Лоскутова
1
— Тетя!
— Спи, Джотин, ночь уже.
— Ну, и пусть, не так уж много дней у меня осталось. Я велел Мони уехать… Забыл только, где теперь живет ее отец…
— В Ситарампуре.
— Да, верно, в Ситарампуре. Отошли туда Мони. Хватит ей за больным ухаживать. У самой здоровье слабое.
— Что ты! Разве согласится она оставить тебя в таком состоянии?!
— Да ведь врачи сказали, что она…
— Не знает, но и так видно. Помнишь, в тот день она без слез не могла слышать о поездке к отцу.
Говоря откровенно, тетя немного погрешила против истины. На самом деле вот какой разговор произошел у нее с Мони:
— Ты получила весточку из дому? Мне показалось, будто я видела здесь твоего старшего брата Онатха.
— Да, мама послала его сказать мне, что в следующую пятницу будет церемония первого кормления рисом моей младшей сестренки. Мне очень хотелось бы…
— Вот и хорошо, пошли золотое ожерелье, твоя мать будет рада.
— Но я хочу поехать туда сама. Я ни разу не видела сестренки!
— Неужели ты оставишь Джотина одного? Слышала, что сказал доктор?
— Сказал, что ничего опасного…
— Все равно, как ты можешь бросить сейчас Джотина?
— У меня три брата и одна-единственная сестра, очень славная девочка… Я слышала, что церемония будет торжественной… И если я не приеду, мама очень…
— Не мне судить твою мать, но я уверена, что отец твой рассердится, если ты уедешь от Джотина в такой момент.
— А ты напиши ему, что причин для беспокойства нет. И за время моего отъезда ничего…
— Уезжай, никому вреда от этого не будет, но уж если я стану писать твоему отцу, то напишу все как есть.
— Ладно, ладно… не пиши. Я поговорю с Джотином…
— Послушай, невестка, я много терпела, но попробуй скажи хоть слово Джотину. А отца тебе обмануть не удастся, он слишком хорошо тебя знает, — с этими словами тетя вышла.
Рассерженная, Мони бросилась на постель.
— Ты что надулась? — спросила, входя в комнату, подруга Мони из соседнего дома.
— Подумай только! Меня не пускают на церемонию первого кормления моей единственной сестры.
— Боже, о чем ты говоришь! Ведь твой муж тяжело болен!
— Но я ничем не могу ему помочь. В доме все молчат. У меня сердце разрывается от тоски. Не могу я так жить.
— Ведь ты добрая.
— Но я не могу притворяться, как все вы, и с грустным видом сидеть в углу, только бы обо мне плохо не подумали.
— Как же ты собираешься поступить?
— Уеду, никто меня не удержит.
— Что это ты так разошлась? Прощай, у меня дела.
2
Взволнованный разговором с тетей, Джотин чуть привстал и облокотился на подушку.
— Тетя, распахни окно и свет погаси, — попросил он.
Безмолвная ночь, как вечный странник, молча остановилась у дверей комнаты больного. Звезды — свидетели многих смертей — пристально вглядывались в лицо Джотина. И вот в этом бесконечном мраке перед Джотином всплыл образ его Мони. В ее больших глазах застыли крупные капли слез.
Джотин затих, и тетя успокоилась: ей показалось, будто он уснул. Но тут снова раздался его голос:
— Тетя! Вы все считали Мони непостоянной, чужой в нашем доме. Но…
— Я ошиблась, Джотин. Человека сразу не узнаешь.
— Тетя!
— Спи, Джотин.
— Не сердись. Дай мне хоть немного помечтать, поговорить.
— Ну хорошо, говори.
— Сколько нужно времени, чтобы человек познал самого себя? Как-то я подумал, что никто из нас не смог понять души Мони, и примирился с этой мыслью. А вы все тогда…
— Ты несправедлив, Джотин, я тоже примирилась.
— Душа — не ком земли, ее так просто не возьмешь. Я всегда знал, что Мони все еще не познала самое себя. Лишь когда на нее обрушится какое-нибудь несчастье, она…
— Ты прав, Джотин.
— Вот почему меня никогда не огорчало ее легкомыслие.
Тетя ничего не ответила, только подавила тяжелый вздох.
Сколько раз Джотин проводил ночи на веранде и даже в дождь не уходил в комнату. Сколько раз, в отчаянии обхватив голову руками, он лежал на кровати, мечтая о том, чтобы Мони приласкала его. А в это время Мони с подругами собиралась в кино. Тетя помнит, как приходила обмахивать Джотина опахалом, а он в раздражении отсылал ее. Сколько было боли в этом раздражении! Ей не раз хотелось сказать Джотину: «Не оставляй для этой девушки слишком много места в своем сердце… Пусть она научится просить и пусть поплачет, не получив желаемого…» Но стоило ли об этом говорить, если Джотин все равно ее не поймет. Он создал в своем воображении храм женщины-божества, и богиней в этом храме стала Мони. Он никак не мог примириться с мыслью о том, что чаша любви в этом храме для него всегда пуста, что надежды его рухнули. И он горячо молился, совершал жертвоприношения, уповая на милость создателя.
— Ты думаешь, что я не могу быть счастлив с Мони, — снова заговорил Джотин, — поэтому сердишься на нее. Но счастье, оно — как звезды. Мрак не может их поглотить. Много ошибок совершил я в своей жизни, но разве сквозь них не пробились лучи счастья? Не знаю почему, но сегодня радость наполняет мою грудь.
Тетя стала нежно гладить лоб Джотина. В глазах ее стояли слезы, но темнота скрыла их.
— Как она будет жить, ведь она так еще молода!
— Ну и что? И мы в этом возрасте, уповая на бога, посвящали себя семье. Большего счастья я не знаю.
— Душа Мони только начала просыпаться, а я…
— Не думай об этом, Джотин. Если душа просыпается, это уже счастье.
Джотин вдруг вспомнил песню, которую давно еще слышал от одного бродячего певца:
О уснувшая душа!Пробудись: пришел любимый.Все темно кругом. Ни зги.Только слышатся шаги —И проходит счастье мимо.
— Который час?
— Скоро девять.
— Всего? А мне казалось, что уже два или три. Ночь для меня начинается с наступлением темноты. Но почему ты так хотела, чтобы я уснул?
— Потому что вчера ты вот так же разговаривал до глубокой ночи.
— А Мони спит?
— Нет, она должна еще приготовить тебе суп.
— Значит, все это Мони.
— Ну да, это все она готовит. Совсем умаялась.
— А я думал, что Мони…
— Нужда заставит — всему выучишься.
— Сегодня мне очень понравился рыбный суп. Я думал, это ты его приготовила.
— Что ты! Мони ничего не дает мне делать. Даже твои полотенца и салфетки сама стирает: знает, что ты не выносишь грязи. А заглянул бы ты в свою гостиную! Там все блестит. Она бы и здесь навела порядок, только я не разрешаю.
— Но здоровье Мони…
— Да, врачи не рекомендуют ей часто навещать больного. Она чересчур впечатлительна и, видя твои страдания, сама может заболеть.
— И она слушает тебя?
— Разумеется! Мони меня уважает. Правда, несколько раз в день я должна сообщать ей о твоем здоровье. Это моя новая обязанность.
Словно слезы в вечно печальных глазах, на небе заблестели звезды. Джотин прощался с жизнью. Смерть уже протянула к нему из мрака свою щедрую руку, и Джотин с благодарностью и робкой надеждой вложил в нее свою, обессиленную болезнью. Джотин вздохнул и беспокойно зашевелился.
— Тетя, — попросил он, — если Мони не спит…
— Сейчас позову, дорогой.
— Я задержу ее всего минут пять. Мне нужно сказать ей…
Тетя тяжело вздохнула и пошла за Мони. У Джотина взволнованно забилось сердце. Он никогда не умел разговаривать с Мони. Два инструмента не будут играть в унисон, если настроены на разный лад. Джотин часто страдал от зависти, глядя, как непринужденно болтает и смеется Мони с подругами. Но в этом Джотин винил себя — почему он не умеет говорить о всяких пустяках? И не то чтобы не умеет. Разве не беседует он с друзьями о вещах самых незначительных? Но мужчин интересует совсем не то, что женщин. О серьезных вещах человек может говорить долго, даже не замечая, слушает ли его собеседник. А вот разговор о пустяках необходимо поддерживать. Одна флейта может играть очень чисто, но стоит вступить второй, настроенной на другой лад, как тотчас же слышится фальшь. Выйдут, бывало, вечером Джотин и Мони на веранду, обменяются двумя-тремя словами и умолкают. И тогда кажется, будто само безмолвие вечера готово умереть со стыда. Джотин понимал, как хочется Мони убежать от него, как хочется ей, чтобы пришел еще кто-нибудь: втроем легче говорить.
