Читаем без скачивания Ольга, княгиня русской дружины - Елизавета Дворецкая

– Эй! – крикнул какой-то отрок из малинских. – Глянь – едут!

Все обернулись. С юга приближался десяток всадников. И в том, что впереди, Мистина с одного взгляда узнал невысокую коренастую фигуру своего побратима. Светлого князя киевского, Ингвара.

…Игровец они увидели еще издалека. К тому времени Ходима уже столько водил их кругами меж одинаковых чахлых сосняков, кустарников, ручьев, заросших осокой, моховых полян с влажно блестящими промоинами между кочек; все устали, истомились, проголодались и хотели прийти хоть куда-нибудь. И вот он показался: холм с плоской вершиной. Вокруг колыхались заросли, на вершине виднелся вал, но совсем невысокий – лишь по пояс. Ни следов частокола. Ни даже идола. На площадке могло поместиться человек пятьдесят.

– Вот он, Игровец, – Ходима показал посохом. – А вон там жить будете.

Ута повернулась, куда он показывал, и с облегчением увидела среди зарослей у подножия две избушки. На самом холме не было даже обчин – ни малейшего следа людского присутствия, кроме вала, но и тот так оплыл, что следов прикосновения человеческой руки на нем было не разглядеть. Оттого холм не выделялся среди окружающей дикости, а сливался с ней, будто сердце самого болота. Легче легкого было представить плящущих на нем навок – круг из невесомых белых фигурок с развевающимися зелеными волосами.

– Жили здесь наши волхвы, – говорил Ходима, подводя пленников к избушке. – Дед да баба. Дед давно уж помер, лет десять, а баба недавно – и году не будет. Так что изба у нее хорошая.

Со скрипом отворилась дверь. Начал накрапывать дождь, и Ута подтолкнула детей под крышу. В избе было холоднее, чем снаружи, и пахло затхлостью. Покосившийся стол, две лавки, жернова, ступа с пестом. Заволока на оконце треснула. Печь-каменка в углу, возле нее три самолепных горшка.

Было так холодно, сыро, неприютно, что новые жильцы столпились в середине, не решаясь даже присесть, и озирались с недоверчивым видом. Это вот здесь им жить?

– Сейчас растопим, – пообещал Ходима. – Ступай, Большичко, за дровами.

Старший его сын сбросил котомку и ушел. Вскоре неподалеку в лесу раздался стук топора.

– А где ее похоронили? – спосила Ута о покойной бабке. – Я думаю, нужно чем-то угостить ее, чтобы она не гневалась, мы ведь заняли ее жилье. Не хочу, чтобы она… пугала моих детей.

– В Навьем Оке ее похоронили, куда таких еще? И не бойся: Ящер назад никого не выпускает. Покуда вот вам припас. – Ходима опустил на лавку свою котомку. – А там парни на лов сходят, добудут чего-нибудь. Может, жита пришлю еще. Ну, обживайтесь. А я пойду, мне до темна успеть хоть на дорогу бы выйти.

– Постой. – Ута сняла с шеи Святанки ожерелье из пяти бусин-«глазков» и вложила в руку Ходиме. – Это твоей дочке. На свадьбу.

– Благодарим. – Ходима невозмутимо сунул ожерелье за пазуху. – Обрадуется.

Еще бы не обрадоваться – ему ведь подарили пять куниц. Ута понимала, что они сейчас целиком зависят от этого человека и его дружба нужна им куда больше, чем все на свете узорочья.

Ходима с двумя старшими сыновьями ушел снова в болота, трое младших остались сторожить пленниц. Звали парней Ходыга, Богатка и Ходишка – видимо, отразилась сложная игра с наследственными именами, но так бывает во многих родах. На пленниц парни, от пятнадцати до двадцати лет возрастом, посматривали с любопытством, но без злобы.

В тот же вечер младший, Ходишка, поставил где-то на ручьях пару ловушек и утром приволок двух бобров. Это была удача: шкуры парни сняли и унесли чистить, а тушки Ута разделала, часть повесила коптить, часть потушила на печи в большом горшке. Из хвостов сварила похлебку с пшеном и репой, что оставил Ходима. Так что голод пленникам не грозил, а братья радовались прибытку. Один бобер – это две куницы!

Потянулись одинаковые дни. Братья Ходимовичи по очереди ходили на лов и на рыбалку: один уходит, двое сторожат. Но бегства пленников они не сильно опасались: куда в чужих, незнакомых болотах уйдет женщина с четырьмя детьми? Сами Ходимовичи, по их признаниям, не знали дороги отсюда в родную весь.

– Да и страшно ходить-то, – говорили они. – Наткнешься еще на что…

– На что? – приставали Соколина и Святана. – На навок?

– Да ладно бы на навок. Они, навки… если подойти умеючи… Вот у нас один парень был! – оживился старший, Ходыга. – Ну, не у нас, а в другой веси, там, в Коростеличах! – Он махнул рукой куда-то на полуночь. – Ходил он раз по лесу… телушку искал. Вдруг видит: озеро, а в нем навки плещутся. Он присел за куст, высмотрел, которая из них самая красивая, подполз потихонечку да и схватил ее платок.

– У них есть платки? – удивилась Святанка. – Они же голые ходят.

– Ну, не всегда, – поморщился рассказчик. – У них есть платки какие-то. Я сам не видал, не знаю, а говорят, что есть.

– Это были крылья лебединые, – поправила Держанка, весьма сведущая в преданиях старины.

– Никакие не крылья! Навки не летают. Они в болоте живут. У баб лен воруют и себе ткут платки и сорочки.

– Но украсть надо сорочку!

– Не знаю, где сорочку, а у нас украсть надо платок!

– Ну, так что дальше? – прервала их спор нетерпеливая Соколина.

– Ну, он изловчился и утянул тот платок. Все вышли из озера, взяли свои платки, а одна глядит туда-сюда: нету! Заприметила парня, прибежала и давай просить: отдай да отдай. А он говорит: отдам, если замуж за меня пойдешь. Она и пошла, куда деваться. Пришли в избу к нему, стали жить. А потом как-то, уж через год, он опять в лес ушел, а навка и говорит его матери: отдай, мол, мне платок, а то на люди стыдно выйти. Та и отдала. А навка накинула платок – да и вон. Только и видели…

Ничего неожиданного в этом повествовании не было даже для Витяшки, но слушали с любопытством. А чем еще заняться? Ни прясть, ни шить. Только за горшком следить, где долго-долго томится на углях бобрятина с грибами или рыба.

Однажды Соколина и Святанка уговорили парней показать им Навье Око. Близко было не подойти: слишком мокро. Чуть в стороне от Игровца среди болотины лежало озерцо, шириной лишь с пол-избы, покрытое ряской; сейчас на ней золотилось несколько листьев с чахлых берез, будто слезы солнца.

– Вон там, – показал хмурый Ходишка. – Туда… там дна нет вовсе, говорят. Как девка прыгнет – сразу к Ящеру.

Девушки молча смотрели, крепко держась за руки. На болоте не веяло человеческим духом, и все же оно было полно своей, невидимой, неуловимой жизнью. Той, что дышала промозглым холодом. День за днем его влажная стылость вытягивала жизненное тепло, так что пленницы мерзли даже в избе, возле печи. Казалось, Навье Око зовет, манит к себе. Помавает, как сказал Ходима.

И чем дольше они жили здесь, тем более живым казался им сам Игровец. Совершенно пустой, он тем не менее был полон потаенной силы. Постройки и даже идолы ему бы только помешали.

Ута повидала в жизни несколько княжеских капищ. В родных краях, под Плесковом, где на холме над речкой Промежицей стояло святилище с каменными изваяниями Перуна – с мечом и молнией в руках, ногами попирающего змея, и Дажьбога – с крестообразным знаком солнца на груди. В Киеве, на Святой горе, где выстроились полукругом хранители земли и неба. Да и в Коростене тоже, где была своя Святая гора и свои изваяния тех же богов.

Но здесь – другое дело. И не в том, что на Игровце приносили жертвы еще иные, давно ушедшие племена.

Божество Игровца не нуждалось в идолах – оно лежало вокруг и взирало на посвященные ему торжества тысячами очей, в которых блестела болотная вода. Оно отвечало глухими стонами и завываниями из-под влажной земли. И ему не нужно было иного жертвенника, кроме Навьего Ока. Люди приходили сюда, чтобы прикоснуться к нему, взглянуть в эти жуткие, холодные глаза. И поднести дар, купив милость подземных богов.

По вечерам, как начинало темнеть, Ута загоняла детей в избу. Ей и самой жутко было смотреть на вершину Игровца. Стоило приглядеться – и даже днем начинал мерещиться круг из невесомых плящущих фигурок. Невольно она хваталась за гребень на поясе, но потом выпускала его. Если бы от ее бед можно было откупиться гребнем, отдала бы самый дорогой – резной, тонкой ромейской работы, из белой, чуть желтоватой кости, что лежит в киевской укладке под железным замком. Но и этой платы мало, чтобы вывести их из болота, бескрайнего и бездорожного.

Два всадника съехались над берегом Иржи, остановились, пристально глядя друг на друга. Не так они встречались после долгих разлук прежних лет. Между ними еще не было сказано ни слова, но уже что-то случилось – изменившее все и поставившее между побратимами стену.

– Будь жив, Ингвар, – мягко сказал Мистина, не делая, однако, попытки его обнять. – Давно я тебя жду.

Взглянул на Хакона, чуть позади, и приветливо кивнул ему. Одетый в обычную некрашеную одежду, с бурым плащом на плечах, с заплетенными в косу волосами, Пламень-Хакон сейчас почти не выделялся среди гридей.