Эмма не спала, она только притворялась спящей. И в то время как Шарль, лежа рядом с нею, погружался в дремоту, она пробуждалась для иных мечтаний.
Вот уже неделя, как четверка лошадей галопом мчит ее в неведомую страну, откуда она никогда не вернется. Они едут, едут, сплетясь руками, не произнося ни слова. Часто с вершины горы они видят под собою какие-то чудесные города с куполами, мостами, кораблями и лимонными рощами, с беломраморными соборами, с остроконечными колокольнями, где свили себе гнезда аисты. Они с Родольфом едут шагом по неровной каменистой дороге, и женщины в красных корсажах продают им цветы. Слышен звон колоколов и ржанье мулов, рокот гитар и журчанье фонтанов, водяная пыль разлетается от них по сторонам, освежая груды фруктов, сложенных пирамидами у пьедесталов белых статуй, улыбающихся сквозь струи. А вечером они приезжают в рыбачью деревушку, где вдоль утесов и хижин сушатся на ветру бурые сети. Там они остановятся и будут жить; они поселятся в низеньком домике с плоской кровлей под пальмой, в глубине залива, на берегу моря. Будут кататься в гондоле, качаться в гамаке, все их существование будет легким и свободным, как их шелковые одежды, будет согревать и сверкать, как теплые звездные ночи, которыми они будут любоваться. В этом безграничном будущем, встававшем перед Эммой, не выделялось ничто; все дни были одинаково великолепны, как волны; бесконечные, гармонические, голубые, залитые солнцем, они тихо колыхались на горизонте. Но тут кашлял в колыбели ребенок или громче обычного всхрапывал Бовари, и Эмма засыпала только под утро, когда окна белели от рассвета и на площади Жюстен уже открывал ставни аптеки.
Она вызвала г-на Лере и сказала ему:
— Мне нужен плащ — длинный плащ на подкладке, с большим воротником.
— Вы уезжаете? — спросил он.
— Нет, но… Все равно, я на вас рассчитываю. Да поскорее!
Он поклонился.
— Еще мне нужен, — продолжала она, — чемодан… Не слишком тяжелый… удобный.
— Да, да, понимаю, — примерно пятьдесят на девяносто два сантиметра, как теперь делают.
— И спальный мешок.
«Здесь положительно что-то нечисто», — подумал Лере.
— Вот что, — сказала г-жа Бовари, вынимая из-за пояса часики. — Возьмите их в уплату.
Но купец воскликнул, что это совершенно лишнее; ведь они друг друга знают; неужели он может в ней сомневаться? Какое ребячество! Однако она настояла, чтобы он взял хоть цепочку. Лере положил ее в карман и уже выходил, когда Эмма снова позвала его.
— Все вещи вы будете держать у себя. А плащ — она как будто задумалась — тоже не приносите; вы только скажите мне адрес портного и велите ему, чтобы его хранили, пока я не потребую.
Бежать предполагалось в следующем месяце. Эмма должна была уехать из Ионвиля в Руан будто бы за покупками. Родольф купит почтовые места, достанет документы и даже письмом в Париж закажет карету до Марселя, где они приобретут коляску и, не останавливаясь, отправятся по Генуэзской дороге. Эмма заранее отошлет к Лере свой багаж, и его отнесут прямо в «Ласточку», так что никто ничего не заподозрит; о девочке не было и речи. Родольф старался о ней не говорить; Эмма, может быть, и не думала.
Родольф попросил две недели отсрочки, чтобы успеть покончить с какими-то распоряжениями; потом, спустя неделю, попросил еще две; потом сказался больным: вслед за тем поехал по делам. Так прошел август, и после всех этих задержек был бесповоротно назначен срок: понедельник, 4 сентября.
Наконец наступила суббота, канун кануна.
Вечером Родольф пришел раньше обычного.
— Все готово? — спросила она.
— Да.
Тогда любовники обошли кругом грядку и уселись на закраине стены около террасы.
— Тебе грустно? — сказала Эмма.
— Нет, почему же?
А между тем он смотрел на нее каким-то особенным, нежным взглядом.
— Это оттого, что ты уезжаешь, расстаешься со своими привычками, с прежней жизнью? — снова заговорила Эмма. — Ах, я тебя понимаю… А вот у меня ничего нет на свете! Ты для меня — все. И я тоже буду для тебя всем, — я буду твоей семьей, твоей родиной; я буду заботиться о тебе, любить тебя.
— Как ты прелестна! — сказал он и порывисто обнял ее.
— Право? — с блаженным смехом произнесла она. — Ты меня любишь? Поклянись!
— Люблю ли я тебя? Люблю ли? Я обожаю тебя, любовь моя!
За лугом, на самом горизонте, вставала круглая багровая луна. Она быстро поднималась, и ветви тополей местами прикрывали ее, словно рваный черный занавес. Потом она появилась выше, ослепительно белая, и осветила пустынное небо; движение ее замедлилось, она отразилась в реке огромным световым пятном и рассыпалась в ней бесчисленными звездами. Этот серебряный огонь, казалось, извивался в воде, опускаясь до самого дна, — точно безголовая змея, вся в сверкающих чешуйках. И еще было это похоже на гигантский канделябр, по которому сверху донизу стекали капли жидкого алмаза. Теплая ночь простиралась вокруг любовников, окутывая листву покрывалом тени.
Эмма, полузакрыв глаза, глубоко вдыхала свежий ветерок. Оба молчали, теряясь в нахлынувших грезах. В томном благоухании жасминов подступала к сердцу обильная и молчаливая, как протекавшая внизу река, нежность былых дней, в памяти вставали еще более широкие и меланхолические тени, подобные тянувшимся по траве теням недвижных ив. Порой шуршал листом, выходя на охоту, какой-нибудь ночной зверек — еж или ласочка, да время от времени шумно падал на траву зрелый персик.
— Ах, какая прекрасная ночь! — сказал Родольф.
— Такие ли еще будут! — сказала Эмма.
Она говорила словно про себя:
— Да, хорошо будет ехать… Но почему же у меня грустно на душе?.. Что это? Страх перед неведомым? Печаль по привычной жизни? Или же… Нет, от счастья, слишком большого счастья! Какая я слабая — правда? Прости меня!
— Еще есть время! — воскликнул он. — Подумай, ты, может быть, потом раскаешься.
— Никогда! — пылко отвечала она. И, прильнув к нему, говорила: — Что плохого может со мной случиться? Нет той пустыни, нет той пропасти, того океана, которые я не преодолела бы с тобой. Наша жизнь будет единым объятием, и с каждым днем оно будет все крепче, все полнее. Ничто не смутит нас — никакие заботы, никакие препятствия! Мы будем одни, друг с другом, вечно вдвоем… Говори же, отвечай!
Он машинально отвечал:
— Да, да!..
Эмма погрузила пальцы в его волосы, крупные слезы катились из ее глаз, она по-детски повторяла:
— Родольф, Родольф!.. Ах, Родольф, милый мой Родольф!
Пробила полночь.
— Полночь! — сказала Эмма. — Значит — завтра! Еще один день!
