Но когда дело дошло до угроз, до открытой ругани в адрес Советской власти, тут он не сдержался:
— Вот что, уважаемый, еще раз услышу такое, пеняй на себя!
Тот вроде бы даже обрадовался:
— Ударишь, Иоганн Фризен?
Ведь пострадать за веру считается у сектантов-фанатиков почетом.
— Зачем? В милицию отведу. Сунут в каталажку вместе с пьянчугами и хулиганишками.
На следующий день проповедник снова ждал Ивана за Орловкой. И снова последовал за ним. Но молча, не произнося ни единого слова. А молчать — это ведь не возбраняется. За это в милицию не доставишь.
Не один день длился их психологический поединок.
Ни демонстративное молчание упорного проповедника, ни испепеляющие взгляды, которые он метал время от времени, не производили ровно никакого воздействия на Ивана Фризена. Он спокойно шел и думал о своем. А когда оборачивался и замечал все еще семенящего следом проповедника, ему становилось смешно. Нечего, видно, делать человеку! Ну, пусть, пусть...
Однажды проповедник больше не пришел.
Так и не удалось меннонитам спасти грешную душу Ивана.
Иван женился на шустрой хохотушке Катерине. Пошли у них дети. На работе тоже все обстояло хорошо. Председатель колхоза Илья Михайлович Пантюшин, двадцатипятитысячник из рабочих Донбасса, очень ценил Ивана за честное отношение к труду и сделал его, молодого еще парня, главным бухгалтером большого колхоза.
И вдруг — война!
Вдруг, но не неожиданно. «В воздухе пахнет грозой», — пелось в популярной довоенной песне. Запахло грозой уже с того времени, как власть в Германии захватил Гитлер. Испания, Австрия, Чехословакия, Польша... Все ближе и ближе к границам СССР. Никого не успокоил и пакт о ненападении, заключенный с фашистской Германией. Все прекрасно понимали: это лишь временная отсрочка.
Коммунист Иван Фризен давно и окончательно определил свое отношение к грозящей беде. Его родина — Советский Союз. Он — советский немец. На немецком языке это звучит даже еще более определенно, чем по-русски: «совьетдойчер». Единым словом, слитно и неразрывно. Если Гитлер нападет на СССР, он будет с оружием в руках защищать свою страну. Это его долг советского патриота, интернационалиста, коммуниста, сознающего правое дело своей партии, своего класса. Именно класса! Потому что, кроме Германии Гитлера, есть Германия Маркса и Энгельса, Германия рабочего вождя Эрнста Тельмана.
В первые же дни войны, когда радио донесло вести о наших начальных военных неудачах, он решительно заявил военруку колхоза Бондаренко:
— Хочу на фронт! Отправляйте!
— А ты хто по вийсковой специальности?
Бондаренко всегда улыбался, и трудно было у него понять, когда он шутит, а когда говорит серьезно.
— Радист, вы же знаете.
— А радистов зараз нэ трэба. Танкисты потрибни, авиатори, пехота — ногам работа...
— Могу и в пехоту,
— Да ну?! Тогда дай тильки часу, пидемо вкупи. Я ведь тэж пешкодрал, по-научному инфантерист... Чего посмурнив? Чи компания моя тоби нэ до сердця?..
Бондаренко-то действительно вскоре отправился на фронт. А вот Ивану Ивановичу пришлось отправляться совсем в другую сторону.
Позвал его к себе в кабинет председатель колхоза Илья Михайлович Пантюшин. Проверил, крепко ли прикрыта дверь.
— Очень неприятная новость! — лицо хмурое, брови сведены на переносице. — Не знаю, как и начать... Одним словом, пришло указание переселить всех наших немцев в глубь страны... Погоди! — остановил жестом рванувшегося было к выходу Фризена. — Жаловаться бесполезно: указ правительства!.. Сам не могу понять в чем дело. Странно и необъяснимо все это для меня. Но факт остается фактом и никуда от него не деться. Говорю тебе первому, никто еще не знает. Готовься сам, семью подготовь... А верю я тебе, как себе, — помолчал недолго, кашлянул в кулак. — Остаюсь здесь работать в подполье, в составе боевой группы. Отец с матерью и не чуют, жене тоже никогда не скажу — не дано мне такого права. А ты — знай!
Понял Фризен — этим самым ему предоставлено доказательство самого высокого доверия, какое только может оказать коммунист коммунисту.
Спустя много лет приезжал Иван Иванович в родную Орловку, пытался отыскать своего председателя. Расспрашивал о нем старых знакомых, побывал в райкоме партии, даже архивные документы поднимал. Нигде никаких следов! Погиб ли в подполье под чужим именем, жив ли остался и переехал после войны в другие края — никто не знает.
...Алтайские степные просторы встретили переселенцев ранними заморозками да пронзительными порывистыми ветрами. Вот она какая, Сибирь!
Надо было готовиться к зиме на новом месте. А в семье — шутка сказать! — четверо малых ребят.
Все заботы о них пришлось взять на себя Катерине. Потому что Ивана Ивановича поздней осенью сорок первого призвали в армию. В армию! Работа на строительных объектах в глубоком тылу — вот его армия. Разве об этом он думал, когда длинными вечерами с горечью и болью вслушивался возле хрипящей черной тарелки в тревожные сводки Совинформбюро.
Один за другим Иван Иванович подавал рапорты с требованием отправить его на фронт. Коммунист, ворошиловский стрелок, отлично работает на рации — неужели для него не найдется подходящего дела!
Вызвали к начальству, убеждали, что строительство в тылу тоже очень даже подходящее дело — и отказывали. Он возвращался расстроенный к себе в командирскую землянку — к тому времени Фризен уже числился начальником стройотряда. Доставал чистый лист бумаги и принимался за очередной рапорт.
Так продолжалось до тех пор, пока в расположении стройбата не появился однажды незнакомый высокий прихрамывающий майор.
После короткого разговора с командиром он вызвал к себе Фризена.
— Вот вы все проситесь на фронт, — майор потряс пачкой рапортов.
— Так точно!
— А если не на фронт?
— Не согласен!
— Дело важное и нужное.
— Не согласен!
— За линию фронта...
— За линию?!.
Так Иван Иванович и появился в городке.
Из записи беседы автора повести с И. И. Фризеном
А в т о р. Иван Иванович, очень многие наши читатели, причем самых разных возрастов, как говорится, от пенсионеров до пионеров, по книгам, кинофильмам, по воспоминаниям военачальников в целом хорошо представляют себе деятельность партизан в годы Великой Отечественной войны. Не скажете ли, что отличало отряд, в котором пришлось действовать вам, от обычных, если можно применить это слово к необычным условиям борьбы в тылу врага, партизанских отрядов?
И. И. Ф р и з е н. Как сам отряд, так и составлявшие его группы назывались разведывательно-диверсионными. Это название точно отражало две наши главные задачи: разведка и диверсия. Причем основной упор, особенно в первый период, делался на разведке. Нас высадили неподалеку от Пскова. Здесь, через леса и болота, проходила стратегическая железная дорога от Варшавы к Ленинграду. По ней шло снабжение гитлеровских войск, осаждавших Ленинград.
А в т о р. И ваш отряд должен был помочь советскому командованию определить, что именно посылают фашисты к Ленинграду?
И. И. Ф р и з е н. Совершенно верно. Сколько и каких грузов ежедневно проходит по этой дороге — она называлась Варшавской. Сколько орудий? Сколько танков? Сколько вагонов с живой силой? Иметь точный ответ на эти вопросы означало разгадать замысел противника на одном из важнейших фронтов Великой Отечественной войны.
А в т о р. А как же диверсии?
И. И. Ф р и з е н. Диверсии тоже проводились, но только в той степени, в какой они помогали или, по крайней мере, не мешали выполнению основной нашей задачи.
А в т о р. И еще такой вопрос, Иван Иванович. В чем заключались в этих условиях ваши обязанности как политрука группы?
И. И. Ф р и з е н. Ну, прежде всего, в проведении политико-воспитательной работы, рассказывать партизанам содержание сводок Совинформбюро, проводить беседы о положении на фронтах... (Пауза.) Вообще-то говоря, вы этим самым вопросом угадали, что называется, прямо в шляпку гвоздя! Да, сводки, да, беседы. Меня так ориентировали, когда мы находились в лесном лагере, я и сам поначалу так считал. А потом выяснилось, что главным для партизанского политрука является вовсе не это...
ЧТО ДЛЯ ПОЛИТРУКА ГЛАВНОЕ?
Фашистских солдат было двое. Один высокий, сутуловатый, с мрачным недовольным лицом. Другой — намного пониже ростом, розовощекий рыжий крепыш. Размахивая для равновесия автоматом, он все пытался идти по рельсе, но то и дело соскакивал с нее и хохотал. Второй, мрачный, поглядывая с опаской по сторонам, твердил: «Брось, слышишь, брось!» Но крепыш все не унимался.
