– Для начала я получу сорок процентов.
– Каким образом?
Артур коротко изложил ему суть дела.
– Ясно. Если Ирина окажется настолько глупой, чтобы поверить в твое искреннее участие в ее будущем, то акции – у тебя в кармане. Но Заимис… Здесь у тебя нет шансов. Он не продаст тебе ни одной акции, даже по самой высокой цене, которую ты только ему предложишь.
– Утоплю его.
– В прямом смысле или в переносном? – рассмеялся Максим.
– Разумеется, это метафора.
– И тебе понадобился я, – задумчиво произнес Максим. – Что ж, я подумаю над твоим предложением, если ты повысишь планку до тридцати пяти процентов. На меньшее я не соглашусь, потому что работать придется грязно. Заимис – тертый калач. С него просто так корону не снимешь.
– Договорились, – Артур протянул ему руку, и Максим ее пожал. – Какие планы на вечер?
– Лечу домой, в Прагу. Обдумаю план действий, а ты тем временем постарайся не упустить эти акции, которые пока что принадлежат Ирине, иначе все мои усилия пойдут прахом.
Глава 25
Никлогорский вышел из бани полностью обессиленным. Впервые он ощущал себя таким разбитым, словно жизненная сила ушла из него, оставив в теле лишь немощность и пустоту. Он вспомнил одного старого банщика, которого хорошо знал в юности. Тот любил приговаривать: «В который день паришься, в тот день не старишься». Михаил Андреевич недоверчиво усмехнулся: сегодня в парилке он потерял минимум десять лет из тех, что были ему отпущены на жизнь.
Травяной чай, искусно заваренный Гаврилой, немного взбодрил его, но все же упадок сил был очевиден. Причинами этого послужили и смерть сына, и то, что после его похорон он практически не спал.
Михаил Андреевич никогда не предполагал, что сам окажется в ситуации, в которую часто ставил своих врагов. Он был жестким лидером и безжалостно уничтожал всех, мешавших его деятельности, а следовательно, ему лично. Отцы семейств, одинокие волки и немало других бедняг бесследно исчезали с его жизненного пути. Он даже не помнил имен людей, отправленных когда-то по его приказу в мир иной, и ни разу не задумался, как тяжело терять тех, кого любишь. А ведь у многих были семьи, дети, жены… Сейчас он прекрасно понимал, что именно ощущает человек, когда ему сообщают о смерти близкого. Если бы это произошло естественным образом, если кончина была ожидаемой, например, вследствие болезни, осознание вечной утраты ощущалось бы не так горько. Но когда чья-то смерть происходит насильственным путем, с помощью третьего лица – которое сейчас дышит, ходит и улыбается своей безнаказанности, – уже выше всяких сил становятся попытки взять под контроль гнев и не начать убивать всех подряд, не разбираясь, кто виновен, а кто нет. Михаил Андреевич с трудом усмирил свою ярость и позволил Ирине Линдерман остаться в живых. Прежде он уже давно избавился бы от нее, а затем принялся бы методично устранять всех остальных, связанных с ней и с ее наследством. Он не задумался бы над вопросами гуманности, убрал бы всех без детальных разбирательств – только потому, что среди них непременно скрывается тот, кто застрелил его мальчика или отдал приказ для этого действия. Но сейчас что-то словно сломалось в нем и не позволяло выпустить наружу хищного зверя, которым он был когда-то. Возможно, виною этому был его погибший сын и Марат, пробудившие своей любовью его ответную чувственность и мягкость.
Михаил Андреевич не хотел действовать сгоряча, поэтому пока что наблюдал за всеми со стороны, ожидая момента, когда придет время нанести удар. Однако он уже начал терять терпение. Убийца оказался слишком умен и осторожен. Вероятнее всего, их вообще было несколько, так как в одиночку невозможно осуществить подобную операцию, обязательно нужны помощники. Нынешнее положение вещей говорило о том, что его враг медлит с дальнейшим ходом, потому что предстоящий шаг представляет собой особую значимость; а может, причиной такого промедления является тот факт, что игра уже закончена. В этом случае Михаил Андреевич уже знал, кто убийца, оставалось только отдать приказ избавиться от него.
Однако в его представлении все уж как-то слишком просто складывалось, и это не давало покоя.
– Дядя, о чем вы задумались? – спросил Марат, подлив еще горячего чая.
– О Заимисе, – ответил Михаил Андреевич и с наслаждением вдохнул аромат мяты, липы и чабреца. – И когда же Гаврила обнаружил в себе талант травника?
– Он ведь с Алтая, – таким тоном, словно он открыл дяде большую тайну, произнес Марат.
– Это он тебе напел? – хрипло засмеялся Михаил Андреевич, и Марат обрадовался его приподнятому настроению. – Не верь этому сказочнику! Гаврила родился под Москвой, а на Алтае его деда пристрелили – за то, что он пушниной промышлял. Лесники обнаружили его в тот момент, когда он горностаев свежевал.
– А он так красочно расписывает свое детство: пихтовые леса, озеро, возле которого стоял родительский дом… Невозможно не поверить.
– На то он и Говорило. Его бы фантазию да в мирных целях применять – имело бы смысл. Хотя усидчивости в нем нет. Он ведь твой ровесник? Напомни мне, что-то совсем у меня с памятью плохо.
– На год старше.
– Тридцать три? Хороший возраст, – вновь призадумался Михаил Андреевич. – А теперь скажи, почему ты решил больше не участвовать в наблюдении за Ириной.
Марат почувствовал, как ледяной озноб пробежал по всему его телу. Он пересел в кресло, стоявшее у камина, и протянул руки к огню.
– Она тебе нравится?
Михаил Андреевич улыбался, но Марат знал, что за этой мягкостью кроется нечто другое. И что именно – он еще не определил.
– Нет, не нравится, – ответил он. – Мне нравятся другие женщины. Яркие, знающие себе цену…
– Ах, дорогой мой мальчик, – во второй раз за вечер рассмеялся Михаил Андреевич. – Если человек может назвать свою стоимость, то грош ему цена! Запомни это. Я не утверждаю, что ценить себя – это неправильно. Напротив, признавать и учитывать ценность себя как личности – верная позиция. Но вот оценивать себя, то есть назначать конкретную сумму – это уже неуважение по отношению к своей сущности.
– Ладно, ты выиграл. Она мне интересна.
Марат даже не заметил, как перешел на «ты», зато Михаил Андреевич, ничего не пропускающий мимо себя, внутренне улыбнулся. Похоже, его племянник неосознанно переступил черту, которую он сам же и начертил много лет тому назад, не допуская близости и мягкости в их отношениях. Михаил Андреевич никогда не требовал, чтобы Марат называл его по имени и отчеству, потому что не в этом вежливом обращении проявляется уважение. И все же он не пытался нарушить границы, установленные Маратом, и не возражал, когда тот делал все, чтобы никак не сокращать разделявшую их дистанцию. Сейчас эта невидимая демаркационная линия исчезла, и Михаил Андреевич обдумывал, что послужило тому причиной: смерть брата или серьезное увлечение?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
