Илья хорошо знал обоих братьев, поскольку из всех прежних богатств у Атамановских остался лишь известный в городе и окрестностях конный завод. Лошадей на заводе было немного, но каких! Хороших, настоящих, непорченой породы. По поводу одной из них, белой как снег, орловской трехлетки Заремы, Илья говорил с нескрываемой завистью:
– Эх, ваша милость Николай Дмитрич, кабы я слово не дал – только бы вы Зарему и видели!
Николай смеялся, ничуть не обижаясь:
– Очень тебя хорошо, мой друг, понимаю. За Зарему я бы и сам на каторгу пошел.
К старшему Атамановскому Илья, да и другие цыгане, относился с искренним уважением: тот был страстным лошадником, умел не хуже барышников с Конного рынка осмотреть коня, вычислить его силу, характер, выносливость и долготу дыхания, безошибочно назвать возраст, найти хитро скрытые изъяны и определить истинную цену.
– За-ради бога, Николай Дмитрич, не ходите вы хоть по субботам в ряды! – полусерьезно-полушутя упрашивали его цыгане. – Вы же нам всю коммерцию ломаете, люди вас наперебой кличут лошадь облатошить, а нам куда деваться? Детей ведь кормить надо!
– Так давайте делить рынок, дьяволы! – хохотал Атамановский. – Если прогорю с лошадиным делом – пойду в барышники, все-таки хлеба кусок! Илья, возьмешь меня в табор?
– Одного или с семейством? – деловито уточнял Илья. – В мой шатер все, поди, не влезете, и телегу новую, опять же, прикупать надо будет… Ежели вы со своим шарабаном – так возьму, приезжайте по весне…
В цыганские дома Атамановский захаживал запросто, да и цыгане постоянно крутились в его конюшнях, где для них всегда находилось дело. Чаще всех там бывал Илья, который мог вместе с хозяином часами сидеть под брюхом очередного приобретения и до сипа в горле спорить по поводу бабок, жабок и зубов. Последний же месяц он и вовсе оказывался у Атамановских почти каждый день, поскольку те, всю зиму копившие деньги, вот-вот собирались купить у своей варшавской родни какого-то необыкновенного племенного жеребца по имени Шамиль.
– Ой, ваша милость, Шамиля, что ли, привезли? – Илья тут же забыл о домашних неурядицах и жадно заглянул в глаза Атамановского. – Ух, как же я пропустил-то… Вот, ей-богу, на два дня вас оставить нельзя! Могли бы, между прочим, и спосылать за мной! Обещали ведь, грех вам!
– Илья, ну как тебе не стыдно? – рассмеялся Атамановский. – Ты же видишь, мы с Петькой сами идем к тебе, безо всякого посыла! По городу уже носятся слухи, что цыгане уезжают, это правда?
– Истинная… Только я-то остаюсь пока… Баба все не опростается никак. – Илья снова потемнел, и Атамановский ободряюще хлопнул его по спине:
– Не переживай. По семейному опыту знаю, что в интересном положении дамы годами не ходят. Скоро пустишься опять в свое кочевье. Только вот по поводу Шамиля…
Вскоре они втроем шагали вниз по улице, братья наперебой рассказывали, Илья слушал. По словам Атамановских, Шамиль прибыл поездом из Варшавы два дня назад, по дороге основательно размолотил копытами вагон, сначала долго не хотел идти по сходням на перрон, потом с диким ржанием помчался, расшвыряв сопровождающих, по платформе, поднял страшную панику, и его поймали уже на городской площади объединенными силами вокзальных служителей, дворников и людей Николая Дмитриевича.
– Норовистый, значит… – задумчиво поскреб затылок Илья.
– Хуже сатаны! Всю ночь буянил в конюшне! Да это бы еще полбеды… Горе-то в том, что он к себе третий день никого не подпускает! Филька собирался засыпать овса в ясли, так еле успел выскочить! Шамиль ему чуть не откусил полколенки, а лягнуть все-таки умудрился, слава богу, скользом… Мужики напрочь отказываются к нему входить! Так и стоит голодный третьи сутки, изгрыз всю солому! Вчера я попробовал сам, так… – Атамановский не договорил, сердито махнув рукой, и Илья понял, что хозяину повезло не больше, чем его людям.
– Ну а я-то вам что поделаю? – лениво спросил Илья, поглядывая в сторону. – Коли и вы сами не сумели, так продавайте. А по-хорошему – на что вам его объезжать? Пускайте в табун, он вам кобылиц все лето крыть будет, племя красивое пойдет. Только силы тратить на неука такого… Я ведь тоже не господь бог, покалечит меня ваш Шамиль, кто семью кормить будет?
– Не кокетничай, Илья, – сердито сказал Атамановский. – Все знают, ты такое делаешь с лошадьми, что другим не под силу. И потом…
– Илья, ну ты же конокрад! – вдруг восхищенно выпалил младший брат Атамановского, до сих пор не вмешивающийся в разговор.
Илья усмехнулся, а старший Атамановский укоризненно протянул:
– Пе-етька… Договоришься, Илья с нами и здороваться перестанет!
– Да оставьте, ваша милость… – проворчал страшно довольный про себя Илья. – Прав Петр Дмитрич. Жаль, что был конокрад, да вышел весь.
– Ведь тебя совсем дикие кони к себе подпускают! Если и у тебя… Ну, вот что, Илья, – вдруг решительно перебил сам себя Атамановский, – если ты обуздаешь мне Шамиля, плачу десять рублей.
– Двадцать пять, ваша милость.
– Ну, знаешь… – поперхнулся Николай Дмитрич. – Аппетит у тебя, однако, цыган…
– У меня, кроме аппетита, семья есть.
– И бог с тобой, двадцать пять! По рукам?
– Ну, по рукам… Ведите – гляну, что там у вас за сатана.
«Сатана» переминался с ноги на ногу в загоне. Это был рослый, сильный, великолепного крепкого сложения жеребец довольно редкой для орловской породы золотисто-рыжей масти. Когда Илья в сопровождении братьев Атамановских подошел к забору, отгораживающему загон, несколько мужиков, стоящих у калитки, поклонились и шагнули в сторону.
– Да-а… – глубоко вздохнув, протянул Илья. И несколько минут стоял неподвижно, сцепив руки на пояснице и глядя сощуренными глазами на великолепного золотого жеребца. Тот косился неприязненно, помахивал ушами, но ни одного лишнего движения не делал. Казалось, человек и конь осторожно присматриваются друг к другу, пытаясь вычислить возможные взаимные неприятности.
– Ну что, Илья? – не выдержал наконец младший Атамановский.
– Да ничего, – не отрывая глаз от Шамиля, отрывисто бросил тот. – Знаете что, Николай Дмитрич? Не надо мне денег. Вы его не мучьте, пускайте на племя – и все. Зарема с ума сойдет от счастья, ежели вы ей такого прынца в стойло запустите.
– Ты боишься?
– Не боюсь. Животину жалко. Они иногда, ежели их обломать, от одной гордости подохнуть могут всем назло. У вас так ни выезда, ни племени не будет, и деньги потеряете.
– А ежели не обламывать, Илья? – осторожно спросил Николай Дмитриевич. – Ну, есть же у тебя слово петушиное…
– Ай… – недовольно отмахнулся Илья. – Дураки наши врут, а вы слушаете.
Он сделал несколько шагов к загону (Шамиль коротко, тревожно всхрапнул, но не тронулся с места), замер и еще минуту стоял, глядя то себе под ноги, то на простирающуюся за загоном, нежно зеленеющую степь. Затем коротко вздохнул и, раздвинув плечом мужиков, решительно шагнул за загородку.
