Таис переводила скептический взгляд с одного на другого, удивлялась мужской солидарности, покачала головой, фыркнула и решила, что всем пора в воду — освежиться.
Другой берег, другой ветер, другая жизнь, другая Таис.
Александр задумчиво смотрел на море: «Что может быть лучше раздумий в вечерних сумерках? — Купание в вечерних сумерках!» — ответил он сам себе и пошел-таки в воду.
Леонид присоединился к нему, а Таис лежала на остывающем песке, наблюдала, как они дурачатся в воде и понимала, что, несмотря на то что она сейчас несомненно и всей душой наслаждается этим моментом, осознавая его прелесть и уникальность, это не спасет ее от того, что наступит время, когда она с еще большей истомой и меланхолией в сердце будет вспоминать, любить и оплакивать этот финикийский летний вечер еще сильнее, чем сейчас.
В тот же день поздно вечером Александр, наконец, дошел до разбора накопившихся бумаг, собираясь посвятить этому мерзкому делу полночи, и был немало удивлен и встревожен, когда охранник подал ему странную записку от Таис «Если я не буду помехой, позволь мне к тебе». Он тут же вышел в коридор; Таис, потерянная и несчастная, виновато стояла в полумраке приемной. Александр подождал, пока охранник выйдет, быстро взял ее за руку, втянул в свою комнату и строго спросил: «Что случилось?» Она свела брови и молчала, опустив глаза. Он встряхнул ее за плечи и нетерпеливо повторил свой вопрос.
— Я так соскучилась по тебе, — выдавила она из себя, нос ее натянулся, и слезы брызнули из глаз, как по команде. — Мне так надо было тебя видеть, — еле выговорила она и зарыдав, упала ему на грудь.
— Клянусь Зевсом, как ты меня напугала! Тихо-тихо. Ничего не произошло, я с тобой. — Он обнял ее крепко-прекрепко, оградив от всех опасностей и несчастий.
— Мне так стыдно… — прошептала она.
Александр поднял ее лицо и долго всматривался в ее глаза, качал головой, целовал ее. «Открой глаза, — говорил он ей, и она открывала, пока могла. — Я хочу видеть тебя». Если она не могла открыть глаза, он тихонько встряхивал ее, целовал снова, зубами ударяясь о ее зубы. «Я выпью твой стыд, твой страх, его уже нет. — Он снова встряхивал ее: — Тебе хорошо?» — «Да. Александр…»
— Тебе нечего бояться, нечего стесняться. Нет ничего важнее, чем ты. И у тебя нет причин чувствовать себя несчастной.
— Нет причин, — повторяла она за ним, как в тумане.
— Ты же знаешь, как я тебя люблю.
— Меня такая тоска взяла, когда ты скрылся в темноте, так сердце сжалось…
— Это нервы, от солнца, все хорошо.
— Все хорошо, — повторила она.
Ее тело было каким-то другим — нервным, скованным, и он ласкал ее до тех пор, пока слезы напряжения не сменились слезами освобождения от него. Александр сразился и изгнал злого духа, который завладел ее телом, пугал и мучил ее душу. Таис еще изредка всхлипывала, последние редкие судороги рыданий проходили по ее телу. Она походила на ребенка, приходящего в себя после истерики, и Александр всматривался в ее грустное лицо, закрытые веки, опухший рот. Он осторожно вытер слезы с ее лица, и она поцеловала его руку.
— Тебе лучше? — нежно спросил он.
Она вздохнула утвердительно. Александр подумал, что любит ее ужасно, и это… ужасно. Два разных, чужих человека встречаются волей судьбы, потом что-то непонятное происходит с ними, и они становятся родными, не могут друг без друга, и жизнь превращается в сплошную тревогу, горячку, жажду, которую невозможно утолить, в пожар, который невозможно потушить. И этот постоянный страх и забота, чтобы другому было хорошо, радостно, спокойно. А если эту муку убрать, человек умирает. Просто какое-то сумасшествие, но как оно сладостно, как прекрасно!
— Почему ты такая другая в последние дни, что тебя беспокоит?
Таис виновато пожала плечами.
— Ты меня искусала всего, исцарапала.
— Извини.
Они обменялись взглядами, улыбнулись друг другу и в один голос рассмеялись: «Это от солнца».
— Я отняла у тебя целый час, ты хотел работать…
— Не отняла… Ты мне его подарила. Пожалуйста, не уходи.
Они почти никогда не возвращались в прошлое, в то время, когда они были рядом, но не вместе, и не предавались воспоминаниям. Но иногда его интонация или слово вызывали в ней воспоминание, ассоциацию, как сейчас. Его «не уходи» напомнило ей «полечи меня еще раз», когда он болел, лежал в горячке, и Таис остужала его горящий лоб далеко не ледяными поцелуями. Сейчас она может целовать его, сколько захочет. — «Спасибо, боги, за мою жизнь!»
— Александр…
— Да? — Он наклонился над ней, улыбаясь.
— Александр, я люблю тебя.
Улыбка его сменилась на миг растерянностью, которую Таис сейчас умела понимать правильно, потом опять появилась, конечно, ее следовало ожидать, как и шутливый ответ: «Повезло же мне». Они рассматривали друг друга лучистыми, светящимися счастьем и любовью глазами. Как хорошо делиться своей радостью, обмениваться любовью, отдавать свою нежность, которой ты переполнен. Так цветок дарит свой аромат — радостно и просто. Ни за что. От избытка. Не ожидая ничего взамен. Любовь — как аромат цветка. Аромат любви… Запах счастья. Запах Александра.
— Так ли легко тебе и хорошо, как мне, любимый?
— Да, я весь легкий, как будто прозрачный, без желаний и забот[21].
— …без желаний и забот?
— Все мои желания сбылись и сбываются каждую минуту, и ничего меня не заботит, мне хорошо, как мне бывает хорошо только с тобой.
— Ты такой легкий, будто способен взлететь?
— Я уж лечу давно, — улыбнулся Александр.
— И прозрачный?
— Потому что мне нечего скрывать, я чист, открыт для тебя.
— Я всегда знала, что ты чист и высок.
Таис вспомнила их с Геро давний разговор об этом, и ее голос прозвучал так важно, что Александр заинтересованно скосил глаза и рассмеялся: «Ты смешная». Это означало на его языке: «Я люблю тебя».
На рассвете его разбудили птицы. Он подошел к окну. Из сада веяло свежей прохладой, ароматами цветущего жасмина, небо быстро светлело, но заходящая оранжевая луна еще виднелась на небе — непривычного цвета и с непривычной стороны. Тишину и покой спящего мира нарушали только голоса птиц, и Александр один поприветствовал спящий мир улыбкой.
А это чудо из чудес еще полностью в объятиях Гипноса, спит, само олицетворение покоя. Александр подумал, что если младенцы связаны с матерью пуповиной, то он связан с ней корабельным канатом в руку толщиной, который не разрубит никакой топор и не порвет никакая буря. Он даже посмотрел при этом на свою руку, какой толщины канат он имеет в виду, и усмехнулся своей глупости. Потом озадаченно подумал о том, что надо больше сдерживаться в своих страстях и не замучить ее своею любовью. Желать ее все время — дело напряженное, но как ее не желать? Он пробовал переключиться на других женщин, но быстро понял, что это ведет к обратному результату. Как мог Гефестион сказать, что он к ней привыкнет? После полутора лет дурацкого воздержания, избегания, притворства он так настрадался, что не может наверстать упущенное. Некоторые умники говорят, что любовь длится в лучшем случае полгода, затем наступает проза жизни. — Это не про них. Другие утверждают, что любовь — болезнь, которая со временем только усугубляется. Нет, болезнью было мучить ее и себя. «О, боги, сделайте так, чтобы она простила мне это когда-нибудь».
