Первое из посланий Марата датировано 24 июня 1790 года. Письмо кратко — Друг народа говорит с «собратом по оружию» о высоких целях своих газет. Вспомним: это было время, когда Марат решил «брать врага за глотку сразу обеими руками».
«Поверьте, — пишет он, — что для торжества свободы, для счастья нации нет ничего более важного, чем знакомить граждан с их правами и формировать общественное мнение. Я призываю вас без устали работать над этим, посвящая в наших газетах избранные статьи вопросам Конституции, — это лучший способ достойно оценить труды наших представителей.
Я открываю поприще».
И он открыл его статьей, которая стоила много желчи господам Малуэ, Мирабо и их присным.
* * *
Следующее письмо, черновик которого я бережно храню, было отправлено Маратом вскоре после праздника Федерации. Поводом послужил слух, будто Камилл, оскорбленный и напуганный угрозами в его адрес, раздавшимися в этот день, решил бросить профессию журналиста и уехать за границу.
Марат успокаивает и увещевает его:
«…Мне хочется верить, что собрат мой по оружию, Камилл Демулен, не покинет родины и не подумает отказаться от служения своей славе, утратив мужество в самый разгар борьбы… О друг мой, есть ли для слабого смертного более блестящий жребий, чем возвыситься на земле до уровня богов? Почувствуй свое достоинство будь убежден, что среди твоих преследователей есть тысячи оскорбленных своим ничтожеством, своей низостью есть тысячи завидующих твоей судьбе…»
Здесь Марат в гордой позе, которую он принимал всякий раз, когда ему было особенно плохо. Словно задрапировавшись тогой, стоит он на форуме среди направленных на него кинжалов; отсюда и «боги», и эпическое обращение на «ты» (в действительности Марат всегда был с Демуленом на «вы»). И с высоты своего философского величия, приведя несколько подробностей из своей скитальческой жизни, трибун сравнивает свое положение с положением Демулена:
«…Я вовсе не хочу воскурять фимиам самому себе; но мой друг, насколько ваша судьба далека от суровости моей! Осужденный на лишения, изнуренный трудами, бессонными ночами, подавленный усталостью, я подвергаюсь тысячам опасностей, окружен… убийцами и, вынужденный спасать свою жизнь для отечества, перехожу и одного убежища в другое, часто не проводя двух ночей одной и той же постели; и все же никогда я не был боле доволен: величие защищаемого мною дела поднимает мою отвагу выше страха; сознание добра, которое я стремлюсь делать, зла, которое стараюсь предупредить, утешает меня в невзгодах, а надежда на торжество наполняет душу сладостью удовлетворения…»
И в конце — бодрый совет:
«…Милый Демулен! Ты так хорошо умеешь развлекать своего читателя — учись смеяться вместе со мной. Но продолжай борьбу с врагами революции и прими предсказание победы».
* * *
Марат любил Демулена. Любил даже после того, как Демулен его предал. Поэтическая внешность Камилла, его непринужденное остроумие, порой такое язвительное, видимая сердечность по отношению к тому, кто нравился ему в эту минуту, — все это привлекало Марата.
— Что бы там ни было, у этого мальчишки, в сущности, доброе сердце, — повторял он.
Я был склонен судить иначе. Когда я ближе узнал Камилла, я понял, что в нем есть все, кроме сердечной доброты. Недаром Робеспьер, его старый друг, называл Демулена «испорченным мальчишкой»; в нем было много от ребенка, но ребенка эгоистичного, капризного, с порочными наклонностями, без устали ломающего игрушки и причиняющего боль тем, кто о нем заботился. И здесь — это показало будущее — Марат, который так тонко разбирался в людях и который правильно предсказал судьбу Демулена, дал ошибочную оценку (как и в случае с Фрероном), поддавшись личной склонности. Впрочем, он не закрывал глаза на слабые стороны Камилла и мог его отстегать, как никто. Он говорил мне, например, в 1791 году:
— У Камилла отсутствуют убеждения, нет теплоты в словах. Его статьи так мало отделаны, что зачастую представляются собранием анекдотов, ворохом не переваренных новостей из кафе…
Так же думал Марат и год назад, причем не скрывал этого от самого Демулена. Достаточно посмотреть письма Марата, связанные с делом о памфлете «С нами покончено».
Я упоминал, что появление этой прокламации потрясло Демулена.
В своей газете он сообщил, будто, придя в ярое негодование, тут же побежал к Марату заявить ему, что он крушит доброе дело, что он губит нас неумеренным своим патриотизмом, что впредь его уже нельзя будет называть божественным Маратом и далее в том же духе. Марат якобы сказал, что откажется от авторства прокламации. «И хорошо сделаете», — будто бы ответил Демулен, чем и закончился разговор.
Нужно ли пояснять, что на самом деле подобного разговора не было? Легкомысленный Камилл, верный своим авторским приемам, ради красного словца придумал все от начала до конца: он вовсе не встречался в эти дни о Маратом и никогда не произносил своего дидактического монолога!..
Марат тут же ответил на выпад.
Он начал с того, что пожурил своего неустойчивого «ученика» и показал возможные последствия его необдуманного поступка:
«…Несмотря на весь ваш ум, дорогой Камилл, в политике вы все еще новичок. Быть может, милая веселость, составляющая сущность вашего характера и брызжущая из-под вашего пера даже в самых серьезных случаях, не допускает глубокого размышления и основательного обсуждения, из него вытекающего. Я говорю с печалью, — посвящая перо свое отечеству, насколько лучше служили бы вы ему, если бы походка ваша была твердою и выдержанною; а вы колеблетесь в своих суждениях, сегодня порицаете то, что завтра будете одобрять; у вас, по видимому, нет ни плана, ни цели; и в довершение легкомыслия вы задерживаете своего друга в движении, вы ослабляете его удары, когда он бешено борется на благо общего дела…»
С легкой иронией высмеяв недостойный прием Демулена, Марат продолжал:
«…Я старательно перечитал якобы крамольную статью, появившуюся под моим именем, я взвесил каждое положение ее и нашел, что она вполне отвечает принципам самой здравой политики, скажу даже, продиктованной справедливостью и человечностью: ибо справедливо и человечно пролить несколько капель нечистой крови, чтобы избежать широких потоков крови чистой… Наши с вами точки зрения расходятся, я это знаю; но я не думаю, чтобы нашелся хоть один хулитель среди здравомыслящих патриотов, если бы им предоставлено было суждение по этому вопросу…
Предложите эту альтернативу мудрецам, которые хвастают своим милосердием, и посмотрите, окажется ли хоть один колеблющийся. А пусть только враг приблизится к нашей границе, и все самые спокойные граждане взапуски начнут превозносить автора, — и вы сами, дорогой Камилл, горько пожалеете о том, что изменники не были казнены…»
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
