дыша медленно и глубоко, взмокнув от напряжения — ведь весь этот день мучительной борьбы мог пойти для него насмарку из-за какой-нибудь оплошности, допущенной сейчас.
Поскольку поблизости не было храма, пять циновок расстелили прямо на земле, и на них опустился военачальник. Наконец, вздохнув, он развязал тесёмки нагрудного панциря и позволил ему соскользнуть на землю. Ещё одно быстрое движение, и кимоно упало, обнажив до пояса потное тело. Холодный дождь падал на выбритую голову и плечи, заставив его быстро подавить непроизвольную дрожь.
Не поднимая глаз, генерал вытащил короткий меч, задумчиво коснулся пальцем лезвия и острия. Самураи, наблюдающие генералы — никто не шелохнулся. Отвлечь его сейчас или помешать было бы верхом бесчестья.
Он снова вздохнул. Отведя правую руку с коротким мечом в сторону, он с неожиданной силой вонзил клинок. Бритвенно-острое лезвие вошло в пульсирующий смуглый живот, и тем же движением он рванул его вправо, вспоров рану длиной в несколько дюймов. Кровь хлынула оттуда, как вода, проникающая сквозь плотину. Он продолжал глядеть в землю, продолжал вести лезвие, теперь повернув его под прямым углом вниз.
Единственным звуком был только свист воздуха, вырывающегося из ноздрей умирающего человека. Одновременно с ударом клинка он выбросил в сторону левую руку с растопыренными пальцами. По этому сигналу стоявший над ним самурай начал замах большого меча, обрушив его на шею генерала с ужасающей силой и ювелирной точностью. Голова, казалось, подскочила, повернувшись от удара лицом кверху, словно хотела взглянуть напоследок на своих врагов. Палач подхватил голову за чуб, не дав ей упасть. Из обрубка шеи фонтаном хлынула кровь, и тело упало вперёд, ноги медленно вытянулись и, дёрнувшись, застыли.
Самурай поднял голову — по-прежнему тяжело дыша, но теперь уже с улыбкой. Он исполнил свою роль превосходно. Окружавшие его воины издали клич, на который откликнулись эхом их товарищи по всему полю. Палач вытащил из-за пояса свои палочки для еды, искусно вырезанные из дерева и украшенные гербом клана. Он воткнул их в причёску на мёртвой голове и двинулся по коридору, образованному расступившемися солдатами.
Палач шагал между ликующими воинами, неся перед собой голову, из которой капала кровь, пока не подошёл к всадникам. Здесь он остановился и поклонился; выпрямился, поднял глаза.
— Смотрите, мой господин Иеясу, — сказал он. — Голова Икеды из Бизена.
Иеясу улыбнулся.
— Отличная победа. Как твоё имя?
— Кейко, мой господин Иеясу.
— И все?
— Все, мой господин Иеясу.
— У тебя будет и другое имя, Кейко. Оставь здесь голову Икеды, и можешь рассчитывать на мою щедрость.
Кейко поклонился в третий раз и вернулся к своим товарищам.
— Замечательная победа, — снова произнёс Иеясу и взглянул на Уилла. — Я дарю её тебе, Андзин Сама.
— Мне повезло, что я присутствовал здесь, мой господин Иеясу. — Уилл не мог оторвать взгляд от головы Икеды, казалось, она в ответ столь же пристально рассматривает его.
— Повезло мне, Уилл, — тихо сказал Иеясу. — Всю свою жизнь я ожидал подобного триумфа. Значит, всю свою жизнь я ждал тебя. И, значит, всю свою жизнь ты шёл ко мне, знал ты об этом или нет. С обратной стороны Земли, Уилл, ты искал меня, не зная даже о моём существовании. Мы должны разобраться в этом — ты и я. Мы должны узнать все о зигзагах судьбы, потому что не было в истории Японии более важного дня, чем тот, когда ты бросил якорь у берегов Бунго. И вдвоём мы должны наметить великие дела, без сомнения ждущие нас впереди и которые мы должны совершить — вдвоём.
Круглое лицо, столь непривычно серьёзное, снова расплылось в счастливой улыбке.
— Но это на досуге, Сукэ, принеси мой шлем.
Поклонившись, Косукэ но-Сукэ подал шлем:
— Весь сегодняшний день вы сражались, имея на голове только повязку, мой господин Иеясу. Зачем же вам шлем сейчас?
Иеясу улыбнулся всем.
— Потому что сейчас нужно приступать к работе. Только после победы завязывайте тесёмки своих шлемов. Идёмте, господа. Дорога на Киото открыта.
Ветер дул с озера Бива, завывая на горных перевалах, окружавших берега, и только потом достигая Киото. Похолодало. Стояла пора Появления Инея, а завтра начнётся Приход Зимы. Хороший момент для смерти.
— Пора, — сказал стражник.
Исида Мицунари с трудом поднялся на ноги, попробовал выпрямиться, но тут же снова согнулся пополам от острой боли, полоснувшей по животу. Он упал на колени, хватая воздух ртом. Стражи смотрели на него без тени сочувствия. Он, их пленник, был здесь, живой, а ему следовало умереть гораздо раньше. Они этого не понимали.
— Позволь мне помочь тебе. — Кониси из Удо взял его за руку. Он был старым другом. Он всё ещё верил в себя и своё будущее. Он — христианин. Как христианин, он отказался от сеппуку, потому что это было против учения священников, и охранники уважали его за это. Исиду Мицунари же они считали просто трусом, а он не мог рассказать им о своей клятве, данной Тоётоми Хидеёси, не предав тех, кто продолжал жить и процветать.
Он покачал головой и высвободился из рук Кониси. Боль утихала. Но всё же она могла вернуться до того, как он достигнет Сандзе.
— Мне нужна вода, — сказал он. — Теплая вода, напиться.
— Господин Мицунари хочет тёплой воды, — повторил Кониси.
— Воды нет, — ответил часовой. — И у нас нет времени, чтобы её согреть. Пусть Полицейский съест вот это.
Он протянул хурму. Мицунари взглянул и покачал головой.
— От неё боль только усилится.
— Боль — это страх, — сказал часовой. — Ты — трус, Исида Мицунари. Тебя надо бы заставить ползти в Сандзе на четвереньках.
Мицунари выпрямился.
— Ты болван. Хуже того, жалкая мелочь. Воробей. А как воробей может понять орла?
Но орлом он не был. Хидеёси сказал ему об этом ещё два года назад. Он отмахнулся от этих слов своего господина и попытался летать среди орлов. И вот где он очутился — старик в свои сорок два года. И даже это — вся жизнь, которую он прожил.
— Тогда пойдём, — сказал стражник и подозвал человека, который пойдёт впереди. У этого человека в руках было копьё с насаженной головой Нагацуки Масае из Минакучи. Ещё один старый друг. Масае был у Хидеёси министром финансов, и они с министром полиции тесно сотрудничали во многих делах. Вместе они продолжали работать и после смерти Хидеёси. Теперь они были вместе последний раз. Масае совершил сеппуку, но это не спасло его от мести Токугавы. Даже после смерти он разделит унижение Полицейского.
— Следующий — ты, — сказал стражник, и Анкокудзи вышел вперёд, не поднимая глаз
