Читаем без скачивания Силоам - Поль Гаден

В тот момент, когда Минни подходила к маленькой двери, выходившей на луг, Симон, бросившись по ее следам, ее и настиг. Коридор был едва освещен, и молодая женщина сначала отскочила назад, увидев, как из темноты вышел мужчина и подошел к ней в маленьком квадрате лунного света, вычерченном на земле полуоткрытой дверью. Он сам с мгновение колебался, пораженный необычным видом, который принимала эта встреча. Он не рассчитывал на такое впечатление; Симон вдруг понял, что в своих многочисленных расчетах, на которые его подвигла симпатия к Крамеру, упустил только одно: то, что его поступок, возможно, выглядел не очень естественно; и мысль об этом досадно смутила его посреди объяснений, которые уже сами по себе были достаточно сбивчивыми. Его прервал внезапный смех Минни, признавшейся ему, что она испугалась. Теперь, когда она успокоилась, ее сильно забавляла неожиданность положения. Она не слишком много поняла из путаных объяснений Симона, но было ясно, что этот молодой человек не хотел причинить ей зла, и его вежливость, его церемонный вид веселили ее. Любая более или менее легкомысленная женщина, к которой в лунную ночь, в безлюдном месте подходит более или менее любезный молодой человек, всегда готова его понять. Итак, Минни поняла все, когда Симон с отчаяния вытащил из кармана письмо и передал ей, не говоря больше ни слова. Она взяла письмо быстрым движением, и Симон услышал клацание закрывшейся сумочки. Ее лица он не видел.

Теперь он уже плохо помнил, о чем говорил, но заметил, что если довольно трудно было встретить Минни в одиночестве, то еще труднее было откланяться, если вам посчастливилось ей понравиться. Ее общество было, по правде говоря, довольно приятной пыткой, так как она была умна, и Симон не удивлялся, что «малыш Кру», как говорил Массюб, не устоял перед ее чарами. Он сделал вид, что хочет проститься с ней, но она принялась говорить ему о небольшом спектакле, который ее попросили организовать в честь «праздника» Обрыва Арменаз. К несчастью, ей не хватало актеров. Не хотел бы Симон вступить в ее маленькую труппу?

— Праздник? Но по какому поводу? — спросил Симон, не думавший, что подобные слова могут быть в ходу в Обрыве Арменаз.

— Повод вовсе не обязателен, но здесь есть и повод: день рождения доктора Марша. Это будет великий день, представьте себе! Доктор хочет, чтобы было очень весело.

— Боже мой, какую ошибку вы бы совершили, приняв меня за веселого человека! — со смехом воскликнул Симон.

— Ну тогда мы поставим мрачный спектакль, так будет еще смешнее!

— Признаюсь вам, — сказал Симон, которого все это начинало забавлять, — что я не ожидал, встретив вас в этом коридоре, нарваться на распорядителя празднеств!

— Ах, вот как вы меня обозвали! — запротестовала Минни. — Не знаю, веселый вы или нет, но вы точно злой.

— Не знаю, злая вы или нет, но вы точно хорошенькая, — ответил он, поддерживая игру.

Комплимент у него вырвался; он в этом раскаялся; но было поздно.

— Так мы договорились?

На этот раз Симон был в замешательстве.

— Право, я знаю, как некрасиво с моей стороны отказываться, но…

— Не возражайте, — сказала она. — Я уверена, что вы тот человек, который мне нужен. Видите ли, до сих пор я не нашла никого, с кем можно договориться, чтобы играть то, что я хочу. Если б вы знали, как мне надоело ставить пьесы Лабиша[12] или балаганные представления!

— А что бы вы хотели играть?

— А что бы хотела сыграть женщина, если не Мюссэ[13]? — увлеченно сказала Минни.

— Действительно. А не слишком ли вы замахнулись? Вы уже выбрали что-нибудь?

— О! Ничего особо претенциозного, просто небольшая пьеса в одном акте, с двумя действующими лицами.

— «Нужно, чтобы дверь?..

— …была открыта или закрыта», именно, — договорила Минни. — Впрочем, — добавила она лукаво, принимаясь декламировать, указывая на маленький лунный квадратик, вырисовывавшийся на земле перед полуоткрытой дверью, — эта уже три четверти часа по вашей милости ни открыта, ни закрыта, и комнату совершенно выстудило. Следовательно, вы подадите мне руку и пойдете ужинать к моей маме…

Симон немного испугался оборота, который принимали события. Не вполне понимая, что делает, он взял предложенную ему руку, подрагивающую от смеха Минни. Воздушные слова молодой женщины сыпались на него одно за другим, оплетая легкой сетью. Она говорила скороговоркой, смешивая собственные рассуждения с репликами остроумной маркизы де Мюссэ, чью роль знала наизусть. Это было так далеко, но текст Мюссэ все еще был перед его глазами, в его памяти, и не только текст, но и сама «маркиза», совсем юная маркиза, словно вышедшая из изящных декораций, куда ее поместило воображение поэта.

— Да что с вами? — спросила она вдруг, поскольку он молчал. — Что с вами? Вы мне кажетесь…

— Каким? — спросил Симон.

— Славы своей ради, не хочу вам этого сказать.

— Честное слово, признаюсь вам, прежде, чем войти сюда, я был немного…

— Каким? Спрошу и я в свою очередь.

— Вы не рассердитесь, если я скажу?

— У меня сегодня вечером бал, где я хочу быть красивой, я не буду сердиться целый день.

— Ну хорошо! Я был немного раздосадован. Не знаю, что со мной… Не знаю, что делать, я глуп, как научная статья.

— Вы, по крайней мере, решили?

— Что решил?

— Вы и впрямь глупы! Принимаете вы мое предложение или нет, дорогой граф? Будете ли вы играть со мной?

Она все так же стояла рядом с ним, и Симон, в то время, как его обволакивали ее духи, видел, как колышутся тени от ее глаз и губ на ее утонченном лице, побледневшем от луны, выплывшей, как романтическая декорация, над их импровизированным диалогом. Рабочий сцены знал свое дело…

— Мне нужно подумать, мадам, — ответил он. — Не сердитесь на меня, у меня немного хрупкое здоровье…

— Зато голова крепкая, — возразила она. — Но скажите мне, раз вы обладаете здравым смыслом, знаете ли вы, что значит ухаживать за женщиной?

— Это значит…

Он вовремя остановился, чтобы не усугублять недоразумения. Конечно, он хорошо помнил реплику: «Это значит, что эта женщина вам нравится и вам приятно ей об этом сказать…» Но он запнулся, слова более не выговаривались, и слегка изменившимся, немного сдавленным голосом Симон сказал только:

— Мадам, прошу вас, не злитесь на меня, я очень тепло к вам отношусь, но я не могу… вам лучше не рассчитывать на меня, не спрашивайте почему…

Он поклонился, чтобы проститься. Она была в замешательстве, но догадалась снять перчатку и подать ему руку для поцелуя. У нее была маленькая, очень холодная рука, входившая в вашу, как нож.

Симон обошел вдоль стены вокруг Дома и оказался перед противоположным фасадом, где его внимание привлек маленький огонек на крыльце. Он с минуту неподвижно стоял внизу у ступеней. Ночь была тихая, не очень холодная; он испытывал состояние человека, который привык запивать еду водой, а ему неожиданно подали обильную порцию шампанского. У него кружилась голова, и жизнь являлась ему сквозь пелену смутного опьянения. Он вдруг понял с взволновавшей его отчетливостью, что ему достаточно было сделать один шаг, чтобы вступить в жизнь, совершенно отличную от той, которую он до сих пор вел в Обрыве Арменаз, и заставить расцвесть под своей рукой совершенно новый мир, наполненный неизведанными удовольствиями… Он мог дотянуться до этого мира, видел, как он открывается на другом краю ночи, и кто-то был там, кто-то хотел прийти, чтобы показать ему дорогу туда… И были еще люди, находившие Обрыв Арменаз скучным!.. Ах! Дураки!..

Ему послышалось мягкое поскрипывание снега. Кто бы это мог быть?.. Да нет, никого не было; ночь была совершенно неподвижна под чистым небом, праздничным небом, припудренным мелкими звездочками… Симон вдруг почувствовал глубокую грусть; на сердце у него лежал камень, похожий на угрызения совести…

Тем временем от стены отделилась тень и направилась к нему… Это был Массюб. Какое-то бешенство вскипело в Симоне. Массюб выследил его! Массюб знал!.. Он знал все, с самого начала. Симон, должно быть, в приливе гнева, открыл ему свое самое дорогое сокровище, свой самый потаенный секрет, открыл ему то, что не открывал никому — свою любовь!.. Он вспоминал эту жгучую муку, само появление и сила которой удивили его. К нему вновь вернулось негодование. Разве сам факт, что кто-то другой мог с такой точностью, пусть даже хвалебно, описывать красоту Ариадны, не был недопустимым оскорблением! Все в нем восставало против ужасного существа, снова только что появившегося рядом с ним. Но Массюб подкрадывался к людям тайком, как бандит, не оставляя им времени скрыться. Вот уже ужасный, ломкий голос со взвизгивающими нотками и слащавыми переливами заговорил рядом с Симоном в вечерней тишине:

— Слушайте!.. Не надо на меня злиться за то, что я вам давеча сказал, а?.. Знаете, я ж это не по злобе…