Читаем без скачивания Супергрустная история настоящей любви - Гари Штейнгарт

Крики выключились, эппэрэты начисто заткнулись, мгновенье полной тишины объяло палубу «Гая В. Молинари» — старики крепче обнимали детей, молодежь тонула в боли внезапного постижения собственной гибели, слезы обжигали холодом на морском ветру. А потом, когда над верхними палубами «Джона Ф. Кеннеди» вспыхнуло пламя, когда он вздыбился, раскололся надвое, распался на куски в теплых водах, когда подошел к концу первый акт наших жизней, фальшивый ее акт, чей-то хриплый голос из-за левых кулис прокричал вопрос, который мы столько лет забывали себе задавать:

— Но почему?

Имеет место угроза безопасности

Из дневников Ленни Абрамова

7 августа

Дорогой дневничок!

Мне приснилась выдра. Не мультяшный выдренок, что допрашивал меня в Риме, не граффити с Грэнд-стрит, а настоящее млекопитающее в высоком разрешении, усатое, мохнатое, и от него влажно разило рекой. Мокрым плюшевым черным носом он вжимался мне в щеку, в ухо, целовал, обдавая мое алчное лицо своим фамильным и фамильярным жарким запахом лосося, и его грязные лапки пачкали мне чистую белую рубашку, которую я надел ради Юнис, потому что во сне я хотел, чтоб она снова меня любила, чтоб она вернулась ко мне. А потом он заговорил со мной голосом Ноя, напряженным, неприличным, но по сути человечным голосом, голосом побежденного ученого.

— Знаешь, американцам за границей бывает одиноко. Сплошь и рядом! Вот поэтому я никогда не покидаю родной ручей. — Смерил меня взглядом — хотел понять, интересно ли мне слушать. — Ты встречался за границей с симпатичными иностранцами. — Не вопрос — заявление. Ною некогда вопросы задавать. — Имя, Леонард, он же Ленни, я жду. — Губы мои шевельнулись, намереваясь вновь предать Фабрицию, но на сей раз я не смог открыть рот. Выдренок Ной улыбнулся, словно видел меня насквозь, и человеческой рукой вытер усы. — Ты сказал «Десальва».

Ной. Три дня после Перелома. Ни скорби, ни горя, только пустые воспоминания о том, как мы курим косяк на гравийных холмах Вашингтон-сквера, и зарождение нашей дружбы напряженно и бестолково, как подростковая любовь. На языке политика, на уме девчонки, два парня из пригородов, первокурсники в Нью-йоркском, Ной уже работает над одним из последних романов, что дойдут до типографии, я работаю над тем, чтобы стать другом такому человеку, как Ной. Это вообще подлинные воспоминания? Вот она, моя нынешняя жизнь. Сны, сплошные сны.

Сплю на диване. Мы с Юнис почти не разговаривали с тех пор, как я приволок ее домой, подальше от проклятого Томпкинс-парка, от того или тех, кого она собиралась там спасать. Таинственного друга? Сестру? Какого черта Сэлли забыла на поле боя?

— По-моему, у нас ничего не получится, — прокомментировал я наши отношения, после того как Юнис почти весь тот кровавый день просидела в спальне, дуясь. — Если мы не можем заботиться друг о друге сейчас, когда весь мир летит в пропасть, как нам быть дальше? Юнис! Ты вообще меня слушаешь? Я потерял одного из лучших своих друзей. Тебе не хочется меня, типа, утешить?

В ответ ни слова, мертвая улыбка, ретирада в спальню. E basta[85].

Бабахи, крупные и мелкие, далекие и близкие, пульсация в голове, трассирующие пули на фоне пасмурной луны, трассирующие пули освещают тайные, скрытые городские районы, целое здание плачущих младенцев, но еще страшнее, когда их крики замолкают. Неуклонно. Непрестанно. Безжалостно. Даже задернув шторы, видишь пурпурные вспышки за окном, слышишь их кожей. По ночам на реке скрежещет металл, словно две баржи сталкиваются в замедленной съемке. Когда открываю окно, в нос бьют странное цветенье и горящая листва — сладкое, густое гниение, точно за городом после грозы. Как ни странно, автомобильные сигнализации молчат. Я прислушиваюсь, надеясь на утешительную дозу сирен «скорых», предположительно мчащихся спасать людей от смерти, — назавтра после Перелома каждые несколько минут, потом каждые несколько часов, потом ничего.

Мой эппэрэт не коннектится. Не могу законнектиться. Эппэрэты вообще ни у кого не работают. «НЯ-ЭМИ», — обреченно говорят медийные профи за тридцать, что тусуются у нас в вестибюле. Неядерный электромагнитный импульс. Видимо, венесуэльцы что-то взорвали высоко над городом. Или китайцы. Можно подумать, кто-нибудь в курсе. Можно подумать, «новости» разнятся качеством после того, как вырубились все Медиа.

Венесуэльцы что-то взорвали, но точно не кукурузную лепешку.

Да неважно, как сказала бы Юнис, если бы по-прежнему со мной разговаривала.

Я наставляю эппэрэт на полуоткрытое окно, пытаюсь поймать сигнал. Не могу законнектиться с родителями. И вообще с Уэстбери. И с Вишну. И с Грейс. И от Нетти Файн ни слова. С тех пор как взорвался паром с Ноем — полное радиомолчание. Только экстренное сообщение «Вапачун-ЧС»: «ИМЕЕТ МЕСТО УГРОЗА БЕЗОПАСНОСТИ. ОСТАВАЙТЕСЬ ПО МЕСТУ ПРОЖИВАНИЯ. ВОДА: ЕСТЬ. ЭЛЕКТРИЧЕСТВО: МЕСТАМИ. ПО ВОЗМОЖНОСТИ ДЕРЖИТЕ ЭППЭРЭТЫ ПОЛНОСТЬЮ ЗАРЯЖЕННЫМИ. ОЖИДАЙТЕ ИНСТРУКЦИЙ».

Она плачет за стенкой.

Как мне страшно.

У меня никого нет.

Юнис, Юнис, Юнис. Зачем ты снова и снова разбиваешь мне сердце?

Через пять дней после Перелома — инструкции.

ЭКСТРЕННОЕ СООБЩЕНИЕ «ВАПАЧУН-ЧС»: УГРОЗА БЕЗОПАСНОСТИ НИЖНИЙ/СРЕДНИЙ МАНХЭТТЕН ПОНИЖЕНА. ПРОСИМ ВАС ЯВИТЬСЯ В РАСПОЛОЖЕНИЕ ВАШЕГО ОТДЕЛА.

Страшась и торжествуя, я облачился в рубашку и штаны. Кондиционер вырубился, и я ходил в одном белье, отчего штаны теперь были как доспехи, а рубашка — как саван. Юнис сидела в кухне за столом, пусто разглядывая неработающий эппэрэт. Я прежде никогда не чуял ее немытых волос, и однако же вот он, запах, сильный, как от полумертвого холодильника. И почему-то это смягчило меня, захотелось ее простить, найти ее вновь, ибо что бы между нами ни случилось, я тут ни при чем.

— Мне надо на работу, — сказал я, целуя ее в лоб, бесстрашно вдыхая то, во что она превратилась.

Впервые за сотни часов она посмотрела на меня; ресницы ее обросли коростой.

— К Джоши? — спросила она.

— Да, — сказал я. Она кивнула. В жарких штанах и удушающей рубашке я стоял, точно японский продавец, и ждал продолжения. Его не последовало. — Я по-прежнему тебя люблю, — сказал я. Никакого ответа, но и мертвой улыбки нет. — Мне кажется, мы оба старались, чтоб у нас все получилось. Просто мы слишком разные. Ты так не думаешь? — И ушел, не дожидаясь, пока она породит какую-нибудь эмоцию и тотчас возразит.

Улицы почти пустовали. Все такси убежали туда, откуда берутся такси, и без этих юрких желтых пятен Манхэттен онемел и застыл, точно Кабул во время пятничной молитвы. По всей Грэнд-стрит доисторическими деревами, пережившими отступление ледника, торчали сожженные Кредитные столбы: разноцветные электрогирлянды обвисли перевернутыми параболами, расистские Кредитные плакаты содраны, порваны, грязными тряпками валяются на лобовых стеклах машин. Почему-то сожгли и старый фургон «Эконолинии» с наклейкой на бампере «Моя дочь — морпех США в Венесуэле» — он опрокинулся посреди улицы, изображая дохлого клопа. «Хижина „Пицца Хоть Куда“» работает, но окна закрыты картоном, как и в местной арабской лавке, и на каждой картонке печатные буквы: «Принимаем только юани простите нам тоже нада кушать». В остальном же район замечательно нетронут, а следы мародерства минимальны. Глубокая тишина утра назавтра после провального восстания третьего мира текла по улицам и окутывала безмолвные башни. Сейчас как никогда я гордился Нью-Йорком, ибо он пережил то, что переживет не всякий город, — собственное остервенение.

Выход к поездам на линии Ф забит мусором, метро явно не работает. Я пошел по Грэнд — одинокий человек, объятый густотой августа и странной жаждой жизни, не знающий, что будет дальше. Для начала мне нужны настоящие деньги, не доллары.

У дверей моего отделения «БКГШ» в Чайнатауне драконий хвост из китайцев бедно-среднего класса ждал приговора своим сбережениям. Найдут ли эти раздавленные старики в кроссовках за три юаня и с пятнистыми лысинами, практикующие тайцзицюань в Сью-ард-парке, способ репатриироваться на родину, которая теперь гораздо богаче? Обрадуются ли им там? А родителям Юнис, если они решат вернуться в Корею?

Я час простоял в очереди, слушая, как некий выходец с Карибских островов, весь в джинсе и с потрескавшейся кожей, блестевшей маслом пачули, мелодично излагает нам свою трактовку мироустройства:

— Эти «Вапачуны» и «Стаатлины» забирають наше бабло и драпають. Портять экономику, лезуть к нам в карман. Вымогають. Мафиози. Зачем подстрелили паром? Кто кем командуеть? Вот чего интересно. И вы же понимаете, нам никада ответ не скажуть, потому как мы люди маленькие.

Я хотел дать ему ответ, с которым он сможет жить, но в горле у меня ничего не шевельнулось, хотя мысль мчалась во весь опор. Не сейчас, не сейчас. Вопросы я задам Джоши.