Все раскаяние, которое она ощущала утром в церкви, испарилось вместе с ее добрыми намерениями. Она устала от попыток представить себе, что ничего не случилось, устала относиться к Кристи просто как к знакомому. Устала от его официальной вежливости. Устала смотреть, как на него вешаются женщины, такие как Маргарет Мэртон.
– Я только что вспомнила, что мне надо кое-что сказать викарию, – резко перебила она Онорию Вэнстоун на середине фразы. – Извините меня, хорошо?
Не ожидая ответа, Энни отдала проходящему слуге бокал из-под пунша и направилась прямо к Кристи.
Она не знала, как будет оправдываться, пока не открыла рот.
– Я набрела в библиотеке на небольшой сборник проповедей, преподобный Моррелл. Я подумала, он может вас заинтересовать. На вид довольно старый. Там есть весьма интригующие заметки на полях. – Она безрассудно разукрашивала свою выдумку. – Не хотите ли взглянуть?
– Да, очень, – ответил он серьезно, так серьезно, что она испугалась, как бы он и на самом деле ей не поверил. – Прошу меня извинить, – сказал он капитану Карноку, который поклонился им со словами:
– Да, пожалуйста.
По дороге из холла по коридору, отделанному панелями, в библиотеку ее и без того взвинченные нервы напряглись так, что, казалось, вот-вот грозили лопнуть. Все, о чем она могла думать, было: что, если сверх всего того, что было плохого и что еще, возможно, будет, Кристи рассердится, когда обнаружит, что никаких проповедей нет.
Она сама открыла дверь библиотеки и посторонилась, пропуская его; потом закрыла дверь и встала к ней спиной, перегораживая выход. Он повернулся в середине неосвещенной холодной комнаты и выжидательно посмотрел на нее.
– Я наврала насчет проповедей.
Он не рассердился. Улыбка осветила его лицо, как солнечный свет. Он подошел к ней, и внезапно она испугалась его, так он был красив. «Что, если он победит?» – успела подумать Энни, пока он еще не коснулся ее. Без спроса его руки скользнули под короткий жакет, надетый поверх ее лучшего траурного платья. Одна эта ласка так взволновала ее, что у нее перехватило дыхание. Его руки, лаская, обняли ее. Они стояли, прижавшись, не двигаясь, только ощущая глубокое дыхание друг друга. Она уже любила твердую мощь его тела, силу его рук; обнимать его было все равно что обнимать толстый каменный столб. Нет, неправильный образ, слишком холодный. Все равно что обнимать дерево, теплое и живое, твердо укоренившееся в земле. Несокрушимое.
Она разжала руки и отодвинулась, чтобы заглянуть ему в лицо.
– Я думала, ты хочешь заставить меня согласиться на брак, – упрекнула она его.
– Да, хочу. – Его улыбка потрясла ее, выбила последнюю опору из-под ног. – А я думал, ты хочешь соблазнить меня.
Она облизнула губы.
– Да, хочу.
Его улыбка постепенно исчезла. Когда он поцеловал ее, исчезла всякая иллюзия, что они знают, что делают, как исчезает тень, прогоняемая ярким светом. Она закрыла глаза и расслабилась, забыв обо всем, кроме удовольствия, которое поднималось изнутри, мягкое и неодолимое. Так вот для чего было предназначено ее тело женщины! Это открытие заставило ее вздохнуть и обнять его крепче, чтобы не потерять этого чувства. Ей казалось, что всю жизнь она была окутана какими-то пеленами, и они спали, когда Кристи прикоснулся к ней. Теперь она чувствовала себя обнаженной Евой в райском саду, не знающей никакого стыда.
Когда он перестал целовать ее, она почувствовала себя как курильщик опиума, лишенный своего зелья.
– Счастливого Рождества, – пробормотал он.
– Счастливого Рождества, – шепнула она в ответ, не давая ему отойти.
– Мы не можем долго оставаться здесь.
Она вздохнула.
– Останься на ужин. Оставайся, когда все уйдут.
– Не могу.
– Почему?
– Семейство Мэртон пригласило меня в гости.
– Маргарет Мэртон?
– Ее семейство.
– Это… та учительница воскресной школы, которая не может от тебя оторваться?
Его брови поползли вверх, голубые глаза выражали невинное удивление.
– Тебе она нравится? – настаивала Энни. – Она от тебя без ума. Так нравится?
– Да, она мне нравится, – ответил он абсолютно чистосердечно.
– Она согласна выйти за тебя?
– Да, возможно.
– Ты знаешь, я ревную.
– Я знаю. – Он протянул руку к ее щеке и нежно погладил. – Это лучшее, что было со мной за последнее время. С тех пор, как мы с тобой виделись.
– Почему ты не пытался увидеться со мной раньше?
Он опустил голову в раздумье, и она знала, что все сказанное им будет правдой. Разговор с Кристи отличался от разговора с любым другим известным ей человеком.
– Я хотел тебя видеть, – признался он. – Каждый день. Большинство дней у меня было занято встречами, делами, приездами настоятеля. Я не мог выбраться.
– А оставшиеся дни?
Он держал ее руки в своих, пальцами вверх, как для молитвы.
– Я боялся, – сказал он спокойно. Его прямота дала ей силы признаться:
– Я тоже боялась. Но хотела, чтобы ты пришел. Каждый день я ждала этого.
Их губы снова встретились в нежном поцелуе. Она сдавалась на его милость, и это не тревожило ее.
– О, Кристи, я не хочу томиться без тебя. Я просто хочу быть с тобой.
– Давай встретимся завтра, Энни. Пойдем погуляем.
– Погуляем? Да-да, – быстро повторила она, – погуляем.
Если бы он предложил ей, она согласилась бы посетить публичное повешение и сочла бы это прекрасным выходом.
– Когда?
– В три часа? Мы можем встретиться на перекрестке.
– В три часа.
– Молись, чтобы не было дождя, – сказал он, и в его глазах мелькнула усмешка.
– Может, и помолюсь, – ответила она со всей серьезностью.
14
1 января 1855
Кристи оставил для меня еще одно стихотворение в нашем тайнике на перекрестке. Видит Бог, это еще хуже, чем первое.
О Боже, наши жизни только дым,Мы правды каждый день бежим,Болезни и страданья ждем удар,Но дай мне, Энни, твой лучший дар.
И так далее, еще несколько мертвящих строф. Ужасное произведение, как о нем ни суди. Но я плачу, как ребенок, всякий раз, когда читаю его. Законченная дура. Как ему удалось это сделать со мной?
Я в ответ посылаю ему философские трактаты агностиков, случайно найденные в библиотеке. (Мы обнаружили их, когда вытирали пыль, на самой верхней полке, подальше от посторонних глаз.) Сомневаюсь, что они заставили Кристи расплакаться, так что обмен не был равноценным.
Я решила, что мне повезло, потому что мой первый настоящий роман (нет, не вполне настоящий, но надежда умирает последней) разворачивается в середине зимы. Если бы это был настоящий роман, осмелюсь заметить, мы бы уже скончались от воспаления легких, потому что Кристи назначает мне свидания почти исключительно на свежем воздухе. Он даже не подходит к бывшему дому сторожа, где мы могли бы уединиться в тепле. Я не виню его, у меня неблагородные намерения. Таким образом, это единственное достоинство не вполне удовлетворительного состояния дел; мы по необходимости постоянно одеты.
