Читаем без скачивания Двести лет вместе (1795 – 1995) - Александр Солженицын

Культуру на идише ждала судьба гораздо оживлённее. Идиш всё ещё был языком еврейских масс. Отметим, что по переписи 1926 ещё 73% евреев «в качестве своего родного языка назвали еврейский»[180] (по другому источнику – 66%[181]), – то есть еврейская масса ещё могла сохранить культуру на идише. Этим и воспользовалась советская власть. Если в первые годы советской власти в большевизме господствовало мнение, что в котле революции евреи должны пренебречь своим языком и своей национальностью, то позже Еврейский комиссариат при Наркомнаце, и Евсекция, и Еврейские отделы при Наркомпросах республик стали создавать советскую культуру на идише. В 20-е годы идиш был объявлен одним из государственных языков Белоруссии; в Одессе и в 20-е, ещё и в 30-е годы идиш был «основным языком во многих государственных учреждениях», существовало и судопроизводство на идише и еврейские часы по радио[182].

«С 1923 года начинается быстрый рост школ на идиш во всём Советском Союзе» (включая Великороссию и Москву). С 1923 началась (и продолжалась до 1930) «полоса систематической идишизации», даже принудительной, еврейских школ бывшей «черты»: ряд школ перевели на идиш, не считаясь с желаниями родителей. Если в 1923 в СССР было 495 школ на идише и они охватывали 70 тыс. еврейских детей, то в 1928 – уже 900 школ, и к 1930 в них училось 160 тыс. детей. (Это объяснялось ещё и тем, что украинцы и белорусы к этому времени получили полную культурную автономию и не хотели, чтобы еврейские дети вносили русификацию; еврейские же родители не хотели, чтобы дети учились по-украински и по-белорусски, а русских школ больше не было, – так им ничего и не оставалось, как учить на идише.) Кстати, в школах этих – не изучали еврейской истории, вместо неё был предмет: «классовая борьба у евреев»[183]. (Ровно так, как и в русских школах не изучали русской, да и никакой, истории, а только «обществоведение».) И вообще во все 20-е годы «шёл процесс постепенного вытеснения из программы советской еврейской школы даже тех немногих элементов собственно еврейского образования, которые присутствовали в ней». А к началу 30-х «достаточно автономно функционировавшая система управления советской еврейской школой была окончательно упразднена»[184].

С 1918 существовали независимые высшие еврейские школы – ЕНУ (Еврейский народный университет) в Москве (до 1922), и ПЕНУ в Петрограде, преобразованный в 1920 в Петроградский ИВЕЗ (Институт высших еврейских знаний, один из создателей, потом и ректор – Семён Лозинский) «насчитывающий ряд выдающихся учёных сил и дающий образование множеству еврейских студентов»; при поддержке «Джойнта» ИВЕЗ просуществовал до 1925. Создались еврейские отделения на педагогических факультетах Белорусского университета (с 1922) и 2-го МГУ (с 1926). Не упустим и Центральную еврейскую партшколу на идише – ЦЕПШ (с 1921). Еврейская система образования поддерживалась и особыми педтехникумами, и было свыше 40 техникумов индустриальных и сельскохозяйственных[185].

Еврейская культура продолжала существовать, и даже получила немалое содействие, – но на условиях советской власти. Глубина еврейской истории – была закрыта. Это происходило на фоне полного, с арестами учёных, разгрома русской исторической и философской наук.

Еврейскую культуру 1920-х годов вернее было бы уже назвать советской, «пролетарской» культурой на идише. А для такой еврейской культуры открывались за государственный счёт и газеты, театры. И вот сорок лет спустя «Книга о русском еврействе» даёт отнюдь не мрачную оценку еврейской культурной ситуации в СССР в раннесоветские годы. В Москве продолжало существовать (и до 40-х годов) отделение всемирного Еврейского Телеграфного Агентства (ЕТА) – единственное такое у советской нации, не входящее в ТАСС, – и посылало свои сообщения за границу (разумеется, при советской цензуре). Выходили и газеты на идише, главная из них – орган Евсекции московская «Дер Эмес», с 1920 по 1938. (По Диманштейну, в 1928 действовало 34 издательства на идише.)

Литература на идише поощрялась, но, разумеется, с направлением: оторвать от еврейского исторического прошлого, «до Октября» – это только мрачный пролог к эпохе счастья и расцвета; чернить всё религиозное и искать в советском еврее «нового человека». И всё-таки это оказалось настолько привлекательным для некоторых видных еврейских писателей, уехавших с революции за границу, что они стали возвращаться в СССР: в 1925 – поэт Давид Гофштейн (хотя «на нём всегда тяготело подозрение в "национализме"»), Лейб Квитко («легко сжился с советской обстановкой и оказался очень плодовитым поэтом»), в 1926 – Перец Маркиш («легко отдаётся официальной тематике, откликаясь на требования партлинии»), в 1928 – Моисей Кульбак и Дер Нистор (Пинхос Каганович, отличился потом Романом «Семья Машбер» – «самое несоветское и внутренне самое свободное произведение еврейской прозы в Советском Союзе»), в 1929 – Давид Бергельсон, и «начал платить дань власть имущим»: «революция имеет право на жестостксть»[186]. (Что и он, и Маркиш, и Квитко испытали на себе в 1952 году.)

«Буржуазная» культура на иврите была подавлена. Группа писателей во главе с Х.Н. Бяликом уехала в Палестину в 1921. Другая «группа писателей на иврит просуществовала до средины 30-х годов. Изредка произведения её членов появлялись» в заграничных журналах. «Некоторые из этих авторов вскоре подверглись аресту и исчезли бесследно, другим удалось вырваться из Советского Союза»[187].

Что же до русскоязычной еврейской культуры, то евсеки трактовали её «как порождение ассимиляторской политики властей в дореволюционной России». Среди писателей на идише во 2-й половине 20-х годов произошло размежевание между «пролетарскими» писателями и «попутчиками», как и во всей советской литературе. Наиболее крупные еврейские писатели ушли в русскоязычную советскую литературу[188]. (По своей объёмности она в этой книге не рассматривается.)

Процветал в Москве с 1921, на государственном содержании, Еврейский Камерный театр на идише, незаурядного художественного уровня; в середине 20-х годов он (с 1925 – Государственный Еврейский театр, ГОСЕТ) уже ездил с гастролями в Европу, тем невиданно вознося советский авторитет в глазах мирового еврейства. Разумеется, и тут – высмеивание дореволюционного уклада и религиозного быта еврейского местечка. В этом театре ярко выдвинулся актёр Михоэлс и с 1928 стал во главе[189].

Более сложная история была у другого театра – «Габима», на иврите, возникшего ещё до Октября. Поначалу поддержанный Луначарским, Горьким, Станиславским, он был преследуем Евсекцией как «сионистское гнездо», потребовалось разрешение от Ленина существовать ему. «Габима» стал государственным театром. Он оставался «единственным островком иврита в Советском Союзе, однако ясно было, что будущего у театра нет»[190]. (И прежний российский театральный критик А. Кутель критиковал «Габиму» за уход от еврейского быта и специфического еврейского духа[191].) В 1926 труппа поехала на заграничные гастроли и уже не вернулась, однако скоро и распалась[192].

Напротив, Государственный Еврейский театр на идише «вызвал настоящий бум еврейского театрального искусства в СССР. В начале 30-х годов в стране работало 19 профессиональных театров на идиш… Существовал еврейский театральный техникум при ГОСЕТе в Москве, студии еврейского драматического искусства в Киеве и Минске»[193]. Еще была в Москве в 20-е годы еврейская театр-студия «фрайкунет».

Тут уместно вспомнить и театральную, уже посмертную, судьбу злонесчастного «еврейского Гоголя» Семёна Юшкевича. В 1926 была издана его книга «Эпизоды», «высмеивающая поведение еврейских буржуа в период революции». В 1927 Юшкевич умер, а в 1928 советская цензура запретила написанную по мотивам его книги пьесу «Симка – Заячье Сердце». Пьеса антибуржуазная, чего ж ещё желать? – Но «всё действие происходит в среде евреев», высмеивание «глупости, трусости, жадности», – и была запрещена цензурой из «опасения юдофобских настроений»[194].

Тем временем – в каком же состоянии находились в СССР организации сионистов? Они были коренным образом неприемлемы для коммунистической власти, обвинены в «сотрудничестве с Антантой», с «мировым империализмом», – но именно из-за их международного признания приходилось обращаться с ними сдержанно. С 1920 года была им объявлена Евсекцией «гражданская война на еврейской улице». Притеснения сионизма усугублялись и запретами против иврита. Однако «анти-сионистский нажим был и не повсеместен и не достаточно суров» – то есть «длительное тюремное заключение и ссылка были сравнительно редки». Весной 1920 правых сионистов припугнули краткими арестами, но на 1 Мая амнистировали. «Половинчатость политики Кремля» сказалась и в переговорах (февраль 1921) с представителем Всемирной Сионистской Организации, Чичерин не ответил огульным отказом на их ходатайства, у советской власти «ещё не было готовности окончательно заклеймить сионизм» вослед своей же Евсекции. Тем более с началом НЭПа «общее ослабление административного нажима дало некоторую передышку и сионистским группам»[195]. (Интересно, что Дзержинский писал в 1923: «Программа сионистов нам не опасна, скорее наоборот, считаю её полезной»; и в 1924: «мы принципиально могли быть друзьями сионистов»[196]. – В Москве продержалось от 1920 до 1924 Центральное сионистское бюро (в марте 1924 члены его арестованы, и лишь многими ходатайствами в стране и за рубежом ссылка в Среднюю Азию была им заменена высылкой за границу[197]. Уже «к 1923 в Советском Союзе оставались лишь две разрешённые сионистские организации»: Поалей-Цион и «легальная» часть молодёжной организации Гехалуц, с целью земледельческой колонизации Палестины, в подготовке к тому – через колхозную практику ещё в СССР; в 1924-1926 они издавали журнал[198]. Даже левое крыло сионистско-со-циалистической партии Цеирей-Цион («Молодёжь Сиона») принимало относительно большевиков всё более резкий тон, весной 1924 их аресты, хотя тоже кратковременные, приняли массовый характер, а вслед за тем они ушли в подполье – и подполье это было окончательно рассеяно лишь в конце 20-х годов.