— Представь себе, — сказал землемер, приспосабливая свои слова к диким понятиям скваттера, — представь себе двух человек, которые начали жизнь в одно время. Им обоим нужны фермы, они идут в лес и каждый из них желает занять одно и то же место. Что же они будут делать? Кому достанется это место?
— Кто первый пришел, тот и займет, в этом, по-моему, и право владения.
— Хорошо, согласен с тобой, Мильакр. Да где же граница этому владению?
— Да я уже сказал тебе, что каждый берет, сколько ему нужно для своих нужд.
— А когда придет другой и захочет поселиться возле первого, где же проведут они границу?
— А там, где найдут нужным, — закричал Тоби, терявший терпение. — Какие же были бы это соседи, которые не согласились бы между собой на такие условия.
— Одним словом, если бы два наших скваттера захотели иметь одну и ту же землю, кто же из них прав?
— Да что с тобой! Тебе нужно повторять сто раз, что ли? Я сказал уже: кто первый пришел, тот и занял.
— А1 Вот этого я и ждал! Так ты разве первый пришел сюда? Разве намного раньше до тебя не владел этой землей генерал Литтлпэдж и полковник Фоллок? Разве не они ее вымеряли и разделили на участки? Они владеют этой землей больше двадцати пяти лет, хотят ее сберечь и, по твоим же правилам, кажется, имеют на это право…
Я не удивляюсь, — помолчав, сказал землемер, — что тебя назвали Мильакр! Ты скоро захватишь всю землю!
Скваттер не в состоянии был выдержать последнего упрека; он вдруг прервал заседание, от которого ждал совершенно другого результата.
— Выведите его! — сказал он своим сыновьям, отойдя от двери. — Я не ручаюсь за себя.
— Посмотрите на них, послушайте этих диких детей! — сказал Эндрю, направляясь в темницу. — Только то хорошо, что делается для них.
Землемера увели, а меня оставили. Пруденс тоже ушла со всеми своими детьми. Меня, казалось, забыли.
Вдруг какой-то шорох привлек мое внимание; я оглянулся и увидел Лавинию, которая, приложив палец к губам, подавала мне знаки, чтобы я вышел в коридор, из которого лестница вела на чердак. Не думая о последствиях, я выполнил желание Лавинии, войдя в коридор, бросился к окну, и хотел уже выпрыгнуть, как вдруг Лавиния схватила меня за руку.
— О, сохрани вас Бог!.. Не прыгайте в окно.., не то вас увидят и обязательно убьют. Не уходите сейчас.
Ступайте сюда.., опуститесь в этот подвал… Вот люк.., я вас оповещу обо всем.
Нельзя было терять ни минуты времени. Она открыла люк, и я в одно мгновение очутился в подвале.
Все это произошло за одну минуту. Спустя некоторое время я услышал над своей головой тяжелые шаги Мильакра и крик нескольких человек. Ясно было, что они заметили мое исчезновение и кинулись меня искать.
Пруденс громко и пронзительно кричала:
— Лавиния! Лавиния! Где ты?
— Я здесь, матушка, — ответила Лавиния. — Вы приказали мне принести новую Библию.
Лавиния сказала правду и поэтому отвела от себя всякое подозрение. Новый топот шагов послышался над моей головой.
— Его нужно непременно поймать, — кричал Мильакр, — иначе мы пропали! Мы ничего не успеем спасти.
«Он наверху!» — кричал один голос. — «Он в подвале!» кричал другой. Одни бежали по лестнице наверх, другие вытаскивали из люка ящик, который специально поставила Лавиния.
Подвал был очень тесным. В нем находились две кадки, наполненные свининой. Спрятаться было негде. Я прижался в самый темный угол; я посчитал себя погибшим, когда увидел сначала две ноги, спускавшиеся по лестнице вниз, потом еще две, и наконец пять человек, в числе которых были три женщины, все они спустились в подвал. Четвертая женщина, в которой я узнал Лавинию, стояла у люка, вероятно, с намерением, чтобы в подвал не пропускать свет. Первый спустившийся в подвал человек начал проверять все углы; удачная мысль мелькнула в моей голове: я решил подражать ему. Темнота не давала возможности увидеть меня. Вскоре Тоби подбежал к лестнице и закричал: «Окно! Окно!.. Ступайте к окну!»
Не прошло и полминуты, как подвал опустел.
Я едва поверил своему счастью; люк снова закрыли, и глубокая тишина воцарилась везде.
Положение мое было не из приятных. Заключенный в подвале, не имея возможности выбраться отсюда без риска, чтобы опять не попасть в руки скваттеров, я было начал жалеть, что послушал и увлекся советом Лавинии.
Рассуждая об этом, я вдруг увидел, что люк снова открылся, и Лавиния тихо позвала меня. Я подошел к лестнице и увидел, что она молча делала мне знаки, чтобы я поднимался из подвала. Я слепо повиновался ей.
— Не правда ли смешно?.. — прошептала тихо она мне на ухо, когда я очутился возле нее. — Вас никто не нашел? Те!.. Не говорите! — прошептала она, заметив, что я хочу ответить ей. — Они все очень близко… Они вас ищут… Я вас сейчас уведу отсюда… Успеете ли вы добраться до мельницы?.. Туда никто не пойдет.
— Но как же? Меня могут увидеть, если они все так близко?
— Как знать: пошли сюда, к дверям, и вы увидите, что есть возможность убежать. Все смотрят в противоположную сторону; постарайтесь только добраться вон до тех бревен, и вы спасены. На мельнице спрячьтесь на самом верху.
Примерно в ста шагах от меня были сложены срубленные деревья; эти склады тянулись до самой мельницы. Вся трудность была в том, чтобы пробежать расстояние, которое отделяло меня от бревен. Выждав подходящую минуту, когда никто не смотрел в эту сторону, я лег на землю и осторожно пополз; через несколько секунд я уже был у бревен. Никто не кричал, и я понял, что меня не заметили. Добежать до мельницы было совсем уже не трудно. К счастью, дом скрывал меня от врагов. Я увидел Лавинию: крепко стиснув руки на груди, она с явным беспокойством следила за мной. Наконец я добрался до мельницы, и только после этого в моем сердце блеснула надежда быть спасенным.
Глава XXIII
Одни, посреди мрачного леса, они вели пастушескую жизнь, говорили языком сердца; взоры их выражали то. что не в состоянии были высказать уста.
Томсон
Положение мое было если не полностью отчаянным, то по крайней мере больше чем критическим. Беспокойство, с каким я прислушивался к малейшему шороху, по которому мог бы определить, что напали на мой след, было мучительным. На минуту мне даже показалось, что я слышу крики, слышу, как приближаются к мельнице с намерением опять схватить меня; шум этот раздавался в моих ушах, а в действительности это было одно мое воображение раздраженного, больного состояния: только шум струившейся воды нарушал спокойствие природы.
Мне наконец удалось свободнее вздохнуть и осмотреться.
Мельница была, как я раньше говорил, постройки грубой и небрежной. Несколько досок, набросанных на перекладины, образовывали в верхней части мельницы род пола: в первую очередь мне нужно было сдвинуть эти доски, потом сложить их, одна на другую, и таким образом я смог бы себя скрыть от взоров тех, кто приблизился бы к мельнице.
