— Ничего подобного! — воскликнули в один голос Флейтист и Скрипач и, разгорячившись, заговорили, перебивая друг друга.
— Сейчас в самом городе идет представление…
— Прямо на центральной площади…
— О какой-то девице, влюбившейся в оборотня…
— Актеры на четвереньках ползают, катаются по помосту и воют звериными голосами…
— Что же они этим хотят сказать? — удивилась Плясунья.
— Мол, это естественно — иметь в сердце оборотня. Он сидит в каждом, хоть клык да покажет, хоть глазом да сверкнет… Стыдиться этого не нужно. И бороться не нужно. Напротив, надо оборотня лелеять, он часть тебя самого, ненаглядного…
— Научились прятать смысл за красивыми словами, — вздохнула Плясунья. — Постесняются сказать — лелеять собственную трусость, подлость… Или — лелеять жадность, похоть… А лелеять в себе оборотня — сказать можно, как звучит! Ладно… Что думает делать Овайль?
— Он подавлен, — медленно проговорил Флейтист. — Впрочем, насколько я знаю, он не их тех, кто всю оставшуюся жизнь будет сетовать на судьбу и рвать на себе волосы. Кое-кто, конечно, из актеров от него сбежит, но появятся и новые. Мы еще услышим о труппе Овайля.
— Кто-то предложил Овайлю отправиться в Бархазу, — добавил Скрипач, — передохнуть, набраться сил, поднакопить денег… Старик отказался. «Мне нечего сказать бархазцам», — заявил он.
— Может, и есть что сказать, — перебил Флейтист, — да важнее быть услышанным здесь… Мы объяснили, что уходим в столицу.
— Овайль не просил нас остаться? — заволновалась Плясунья.
Скрипач отрицательно мотнул головой.
— Он и денег не хотел брать, — сообщил Флейтист. — Мы потихоньку ссыпали монеты в его мешок… Здесь от нас толку не будет. Едва Овайль встанет на ноги, он сам поможет и себе, и своим людям.
— Тогда — в дорогу. В ближайшем городе дадим представление…
— Если получится, — осторожно промолвил Флейтист.
Рыжий Плут пожал плечами. С голоду они не умрут, пока рядом он сам да Стрелок.
* * *
Две недели путешествия из Арча в столицу пролетели незаметно. Шагалось легко, серо-желтая лента дороги миля за милей убегала назад. Пригревало солнце, лес на глазах менял зеленый убор на золотой; ни разу за это время не сгустились тучи, не задули злые северные ветры. Босые ноги Плясуньи весело шлепали по пыли, — пока стояли теплые дни, обувь следовало поберечь. Иногда Стрелок подсаживал ее на своего коня. Одна из актерских лошаденок везла тюки с уцелевшим добром, на другой по очереди ехали музыканты и Рыжий Плут. Как-то раз в маленькой деревеньке в награду за представление актерам предложили вместо денег новенькую телегу, светлую, еще хранившую запах смолы. Плясунье гораздо больше нравилось ехать в телеге, чем верхом, особенно когда рядом на тюки с одеждой присаживался Скрипач и наигрывал мелодии, такие веселые и легкие, что ноги просились в пляс. Эти мелодии придавали сил, утешали, когда случались какие-нибудь неприятности. Например, когда в Милипе — небольшом городке, расположенном на полпути от Арча до столицы, — им не удалось дать представление. Нет, стражники охотно соглашались пропустить в город Плясунью и музыкантов, только предупредили:
— Если публику потешить захотите — придется платить.
— Платить? — не поняла Плясунья. — Это нам заплатят.
— Нет. Это вы должны заплатить за право выступать в нашем городе.
— Ого! — воскликнули актеры в один голос. — Это что-то новенькое. И сколько?
Стражник назвал сумму, какой актеры и в лучшие времена не имели. Повернувшись, друзья зашагали прочь от города. Мечты о ночлеге под крышей пришлось оставить.
— Замечательно придумано, — пробурчал Флейтист. — Никаких запретов. Перед соседними державами не стыдно. Мол, у нас каждый может заниматься чем хочет. А на деле…
— На деле, — подхватил Скрипач, — выжить смогут лишь те, кого подкармливает господин Магистр. Что по вкусу Магистру — то и остальным смотреть придется. А его вкус известен… В его глазах все злы и ничтожны. Поэтому и стыдиться нечего, можно свою мерзость напоказ выставлять. Скоро о прекрасном и вовсе забудут. А дети так и не узнают. Поверят: ползание в грязи — нормальная жизнь…
В маленьких селениях, где некому было следить за исполнением приказов, Плясунья развлекала жителей танцами. Рыжему Плуту необыкновенно польстила просьба музыкантов показать селянам фокусы со шпорами. Он позабавил народ этими фокусами и еще многими другими. Зрители смеялись и хлопали, но сборы… Сборы были крошечными, как и селения, где приходилось выступать. Благо еще Стрелок умел добыть пищу для всех. Иногда кто-нибудь из крестьян просился в попутчики, желая добраться до соседнего селения. В таких случаях друзья получали подарки — плащ из теплой овечьей шерсти, кусок грубого, но добротного полотна, годившегося на рубахи, а то и просто пару пышных караваев, круг сыра, крынку молока. Путешествовать в одиночку мало кто отваживался, и встречных на дороге почти не было. Правда, дважды их обгоняли купеческие обозы, охранявшиеся бархазскими наемниками. Угрюмо и недоверчиво поглядывали закованные в броню воины. Нечего было и надеяться поболтать с ними, послушать новости…
На подступах к столице народу на дороге стало попадаться больше. По-прежнему, между городом и окрестными селениями шла бойкая торговля. Крестьяне охотно вступали в разговоры. По их словам, в городе было неспокойно, прибыло множество переселенцев с севера, где лорды начали междоусобную войну. Король, желая усмирить их, вывел дружину и осадил мятежников в их замках. Чем бы ни кончилась усобица для самих лордов, ясно было, что жители тех краев не скоро оправятся от потрясений. Поля выжжены, крестьяне разорены, значит, на севере начнется голод. Дороги к столице забиты переселенцами.
Три дня друзья не давали роздыху ни себе, ни лошадям: отсутствием короля следовало воспользоваться. Последний привал устроили перед грядой холмов, с которых должен был открыться вид на город. Сидели на зеленой траве, среди трепетавших золотом осин; смотрели на разноцветные холмы — алые, желтые, зеленые, бурые, над которыми раскинулось пронзительно-синее небо. Плясунья знала, что скоро увидит картину еще краше: черепичные крыши, усыпанные медью осенних листьев, и вознесшиеся над ними белые башни королевского замка. Она принарядилась: надела лучшее желто-оранжевое платье, не забыла рябиновые бусы, а на голову возложила венок из кленовых листьев. Она даже обулась.
Музыканты вытряхнули плащи, умылись и причесались с особым тщанием. Рыжий Плут скрепил концы плата яркой раскрашенной деревянной пряжкой, подаренной крестьянской девушкой.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
